Научные труды и Публикации

О «Стратегии» А.А. Свечина как образце теоретического и прикладного труда в политико-военной и военно-стратегической сфере

А.А. Кокошин, академик РАН, Академии военных наук, Российской академии ракетно-артиллерийских наук, член РСМД

«Стратегия» Свечина, вышедшая первым изданием в 1926 г. (и вторым изданием в 1927 г.) занимает особое, уникальное место не только в отечественной и мировой военно-научной литературе, но и среди исследований по общественным наукам в целом.

Александру Андреевичу Свечину присуща экстраординарная эрудиция, глубокое знание военной истории, общей истории, истории мировой политики, истории войн и военного искусства, военно-экономических проблем. Он в совершенстве знал два иностранных языка – французский и немецкий. Свечину была свойственна особая гражданская честность и честность ученого. У него был великолепный русский язык; его мышление и суждения характеризовались во многих случаях замечательной, яркой образностью. Здесь надо отметить, что образность мышления (и соответственно его отображения в текстах) в любой сфере имеет огромное значение. Его роль растет по мере усложнения изучаемых объектов. Без емких образных суждений и обобщений очень трудно представлять аудитории труды, основанные на анализе больший объемом данных и знаний. В полной мере это относится и к военному делу. Образность и способность к обобщениям – это особый дар ученого, который обычно не возникает сам по себе, а является продуктом напряженной умственной деятельности. Именно такая деятельность как никому другому была свойственная Свечину.

Для него был характерен высочайший уровень интеллектуальной организации в освещении политико-военных, военно-стратегических проблем, в том числе тонких вопросов стратегического управления. «Стратегия» – это ярчайший образец системности и научной логики.

У Александра Андреевича был богатейший боевой опыт – от тактического до стратегического уровня. Он был отмечен большим числом военных наград Российской империи. Нельзя не отметить значение практической работы Свечина в нашей военной разведке – в оперативной и в стратегической.

На всех поприщах своей деятельности Александр Андреевич проявил себя как настоящий, непоказной патриот нашего Отечества.

Свечин как военный теоретик и военной историк возвышается над всеми своими современниками – и отечественными и зарубежными. При этом рядом с ним надо отметить целый ряд других наших крупных военных мыслителей 1920-х – 1930-х гг. – Б.М. Шапошникова, А.Е. Снесарева, В.А. Меликова, Г.С. Иссерсона, М.Н. Тухачевского, В.К. Триандафилова, А.И. Егорова и других отечественных авторов. Они создали мощный пласт отечественных военно-научных знаний.

Эти российские и советские военные ученые были носителями особо высокой культуры научной мысли по самым высоким мировым меркам. Такая культура после трагических событий конца 1930-х гг. в значительной мере была у нас утрачена и все еще восстанавливается медленно и неравномерно.

Свечин следующим образом сформулировал предназначение своей «Стратегии»: «Настоящий труд ставит себе скромную задачу – явиться только напутствием к самостоятельной стратегической работе, помочь читателю занять исходное положение и дать ему несколько широких перспектив, чтобы содействовать скорейшему выходу стратегического мышления из закоулков и тупиков на прямую дорогу»[1].

В этом отношении свечинская «Стратегия» не утратила своей актуальности и в современных условиях, несмотря на гигантские изменения в нашей стране, в системе мировой политики, в военном деле, в военных технологиях. Приобретение навыков самостоятельной «стратегической работы», по-прежнему, является одной из важнейших задач для руководителей гражданских и военных разного ранга.

У «Стратегии» Свечина была очень непростая судьба. Вспомним, что она (вместе с ее автором) была ошельмована М.Н. Тухачевским и другими участниками этого позорного судилища на заседании пленума секции по изучению проблем войны Ленинградского отделения Комакадемии при ЦИК СССР 25 апреля 1931 г.[2], когда А.А. Свечин был уже в заключении по сфабрикованному делу «Весна» (в первый раз).

В 1936 г. решением наркома обороны СССР К.Е. Ворошилова Свечин был определен преподавателем в воссозданную в Красной Армии Военную Академию Генерального штаба. И он преподавал слушателям знаменитого «маршальского курса», выпускники которого стали творцами нашей Победы в Великой Отечественной войне. Имеются скупые свидетельства о работе Александра Андреевича в тот период. Ничего не известно об использовании в учебном процессе свечинской «Стратегии», тех или иных положений этого капитального труда.

Но уже в 1937 г. он был второй раз арестован, репрессирован, в 1938 г. расстрелян. Был, разумеется, наложен полный запрет на все его труды, который действовал вплоть до конца 1950-х гг., когда Свечин был полностью реабилитирован. Но о его творчестве начали у нас писать лишь в 1960-е годы, и то очень ограниченно. Среди пионеров в восстановлении места Свечина в отечественной военно-теоретической и военно-научной мысли тогда большую роль сыграл один из моих учителей генерал-майор В.В. Ларионов, профессор Военной Академии Генерального штаба ВС СССР. Значительно больше о творчестве Свечина стали писать ряд отечественных авторов только в 1980-е гг. В возвращение Свечина в отечественную военно-научную мысль сыграли большую роль генерал армии М.А. Гареев, полковник А.Е. Савинкин, полковник А.Г. Кавтарадзе, подполковник Ю.Ф. Думби, генерал-полковник В.М. Барынькин и др. А «Стратегия» – переиздается только с 1990-х гг. прежде всего стараниями профессора Военной Академии Генерального штаба ВС РФ генерал-майора И.С. Даниленко.

«Стратегия» Свечина у советского военного командования в годы Великой Отечественной войны

Наши ветераны-генштабисты еще в 1970-е гг. рассказывали мне, что «Стратегию» А.А. Свечина, после его гибели тайком хранили у себя многие офицеры Генштаба РККА и во время Великой Отечественной частенько обращались к ней за советом.

С 29 июля 1941 г. по 11 мая 1942 г. на посту начальника Генерального штаба Красной Армии находился маршал Советского Союза Б.М. Шапошников, сменивший на этом посту Г.К. Жукова. Как уже отмечалось выше Шапошников в свое время исключительно высоко оценивал творчество Свечина, особенно его «Стратегию». Можно предположить, что Борис Михайлович в своей практической деятельности в этот тяжелый для нас период Великой Отечественной войны применял на практике идеи Свечина. – Особенно связанные с отработкой механизма функционирования нашего Генштаба и реализации мер «перманентной мобилизации», в духе рекомендации Александра Андреевича в его «Стратегии» и в «Эволюции военного искусства». – (Об этих провидческих рекомендациях Свечина речь пойдет далее.)

Как говорил мне (тоже где-то в середине 1970-х гг.) генерал-полковник Николай Андреевич Ломов (1899–1990), его непосредственный начальник, замечательный советский генштабист генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко (1907–1976), занимавший во второй половине Великой Отечественной войны пост начальника Главного оперативного управления Генштаба КА, не раз бывавший у И.В. Сталина в кабинете, видел эту книгу А.А. Свечина на столе вождя.

В «папке И.В. Сталина» в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) был обнаружен еще один крупный труд А.А. Свечина — «История военного искусства» — с многочисленными подчеркиваниями красным и синим карандашом, что было в привычке И.В. Сталина. Когда была им прочитана (причем досконально) эта книга, не совсем ясно — архивных свидетельств нет.

О соотношении политики, военной стратегии и оперативного искусства

Значительная часть «Стратегии» Свечина посвящена вопросу о соотношении политики и военной стратегии, прямым и обратным связям между ними.

Многие положения Свечина по этому вопросу развил через несколько лет в своем фундаментальном труде «Мозг армии» Б.М. Шапошников. В этом своем труде Борис Михайлович многократно ссылался на свечинскую «Стратегию», особенно в вопросах соотношения политики и военной стратегии. Мысли Свечина–Шапошникова по этим красноугольным проблемам сохраняют свою ценность и в современных условиях.

Свечин и Шапошников убедительно писали о примате политики по отношению к стратегии; но при этом оправданно отмечали сильную зависимость стратегии от оперативного искусства (оператики) и тактики. Если нет определенных решений на тактическом и оперативном уровнях, нет и решений на уровне стратегическом.

Отмечал Свечина Шапошников необходимостью и учета обратной связи между политикой и военной стратегией.

Общепризнанным и в нашей стране, и за рубежом является тот факт, что А.А. Свечин был одним из первых военных ученых, которые наряду со стратегией и тактикой ввели понятие «оперативное искусство». (Думается, что здесь уместным было бы более активное использование вместо «оперативного искусства» понятие «оператика», что предлагалось рядом отечественных авторов еще в 1960-е гг. и 1970-е гг., но не получило распространения.)

В своих сочинениях А.А. Свечин образно определял, и, на мой взгляд, весьма удачно, образно оперативное искусство как мост между стратегией и тактикой, как средство, благодаря которому командующий может превращать серию тактических успехов в оперативные «прыжки». Последние, по его определению, должны быть объединены замыслом командующего и обеспечивать общий стратегических успех на театре военных действий.

На основе размышлений о взаимоотношении между политикой и военной стратегией Свечиным, и Шапошниковым были сделаны исключительно важные выводы относительно задач стратегического управления (руководства) при подготовке и ведении войны. Это относится, в частности, к формуле «интегрального полководца» (включающего в себя и политическое руководство и военное командование) для стратегического руководства нашей страны в будущей войне, предложенной А.А. Свечиным и поддержанной Б.М. Шапошниковым. Речь об этом пойдет дальше.

Свечин подсказал мне необходимость рассмотрения вопросов войны и мира в «треугольнике» – политика–идеология–военная стратегия. Это оказалось крайне важным для углубленного понимания многих политических и военно-стратегических аспектов Великой Отечественной войны. Думается, что продуктивным представляется анализ проблем войны и мира в таком «треугольнике» и в современной системе мировой политики.

Вопросы в методологии «Стратегии» Свечина

Александр Андреевич отмечал в «Стратегии», что наука о стратегии — часть социологии (сегодня мы сказали бы — скорее политической науки). Этот тезис им глубоко и очень убедительно обоснован. Он был связан, в частности, с постулированным им (и Шапошниковы), отмеченным выше приматом политики по отношению к военной стратегии.

Здесь Свечин шел по стопам видного отечественного военного теоретика генерала от инфантерии Николая Петровича Михневича (1849–1927), который уверено причислял военную науку к социальным наукам.

Свечинское определение науки довольно широкое (и гибкое). «Мы склонны понимать под наукой всякую систему знаний, облегчающую нам понимание жизни и практики. Под такое широкое определение науки, несомненно, подходит теория всего военного искусства, в том числе и стратегия»[3]. Такое определение научного знания в целом представляется допустимым. Хотя здесь уместно говорить и о том, что можно и должно считать по-настоящему научным знанием, а это является дезориентирующим квазизнанием, а тем более псевдознанием.

Одной из важнейших сторон творчества Александра Андреевича является глубокий историзм. Он у него связан с тщательным отбором, селекцией исторических фактов с точки зрения их достоверности.

Уместно вспомнить замечание Бориса Михайловича Шапошникова о том, что история дает не готовые результаты, но «отправные знания для познания войн». Без таких отправных точек невозможно в том числе по-настоящему научное прогнозирование характера будущей войны политико-военной и оперативно-стратегической обстановки, военно-технологического развития. Для тех, кто смог предвидеть контуры будущей войны между двумя мировыми войнами весьма важным было изучение, в частности, как отправной точкой опыта Первой мировой войны, особенно ее заключительной стадии, когда на Западном фронте в массовом порядке были использованы не только артиллерия, но и танки и авиация – истребительная, бомбардировочная, штурмовая, разведывательная, когда значительно развились средства связи, разведки. Весьма рельефно использование опыта Первой мировой войны проявилось, в частности, в разработках Г. Гудериана, связанных с оперативным искусством, тактикой и организацией танковых войск[4].

Свечинскую «Стратегию» обрамляют «История военного искусства», «Эволюция военного искусства» (свечинская «Эволюция военного искусства» – тоже остается одним из непревзойденных образцов военно-исторической и военно-теоретической мысли). Нельзя не вспомнить и о свечинской антологии «Стратегия» в трудах военных классиков». В последней имеются ценнейшие комментарии Александра Андреевича к трудам ряда видных военных деятелей и теоретиков XVIII–XIX и начала XX вв.

В своих военно-исторических трудах Свечин в известной мере идет по стопам Клаузевица, который прежде, чем приступить к своему главному труду «О войне» опубликовал большое число военно-исторических трудов. Подобный историзм мы видим и в трудах Б. Лиддел Гарта, по-видимому, все еще крупнейшего западного военного теоретика.

Свечин обращает внимание на два главных компонента историзма в познании истории для понимания характера возможных черт будущей войны – необходимость размышлений военачальников над историей войн и над классическими трудами по военной стратегии. При этом Свечин сделал очень важное замечание о том, что это возможно «при достаточной общей военной подготовке»[5]. Здесь можно добавить и общих научно-исторических знаний. Это требование в полной мере применимо и к современному военно-учебному процессу и самостоятельной подготовке военачальников.

Один из важнейших тезисов Свечина – необходимость для понимания военной стратегии прежде всего изучения политической истории войн. – Здесь до сих пор во многих отечественных исследованиях много пробелов. Нередко гражданские ученые работают над политико-дипломатическими аспектами истории войн сами по себе, военные над вопросами военной стратегии, а тем более оперативного искусства сами по себе, без учета исследований гражданских ученых по политической истории войн. «Наведение мостов» между такими исследованиями – это очень важная и далеко нетривиальная задача.

Александр Андреевич подчеркивал необходимость учета исследователями военной стратегии всего комплекса политических факторов – иначе, по его словам, «стратегия вопиет от искажения логики событий военными историками».

Историзм в современных условиях во все большей степени требует учета эволюции военной техносферы, выявления тенденций и закономерностей ее развития на протяжении довольно длительных периодов времени.

Развитие военной техносферы приобрело со времен Свечина гигантские масштабы, она прошла несколько крупных этапов. Задача познания этой области усложняется тем, что военная техносфера должна рассматриваться в тесном взаимодействии с техносферой гражданской, которая во многом сама остается непознанной.

Познание закономерностей развития техносферы и военной и гражданской – это один из императивов для обеспечения хотя бы минимальной управляемости развития современной цивилизации.

О замечательных предвидениях А.А. Свечина

Предвидения Свечина уникальны.

Он предсказал высокую степень неустойчивости Версальской системы, созданной победителями в Первой мировой войне, трагическую судьбу Чехословакии (одного из продуктов этой системы), то, что первой жертвой Германии в будущей войне будет Польша, ставку Германии на наступательную стратегию, Франции – на оборонительную стратегию. Свечин писал о тяжелом и затяжном характере будущей войны и др. Он предостерегал против дальнейшей концентрации промышленного производства в Ленинграде, в силу его уязвимого положения, который, как он считал, может стать «Севастополем будущей войны». Настаивал на размещении промышленности, объектов энергетики прежде всего в глубине страны.

В духе того, что в современных условиях называют политическим реализмом, Свечин писал: «Вся международная жизнь в мирное время представляет сплошное столкновение интересов отдельных государств, ведущих непрерывную экономическую борьбу»[6].

Свечин отмечал, что будущие войны – это прежде всего войны национальные, а не классовые. – В отличие, например, от М.В. Фрунзе и М.Н. Тухачевского[7] и целого ряда других отечественных авторов (включая в известной мере и такого выдающегося автора как Г.С. Иссерсон), строго следовавших партийно-идеологической линии. (Отметим, что Г.С. Иссерсон, в частности, говорил о неизбежности трех типов войн: империалистических, национально-освободительных и революционно-классовых. При этом, по его словам, «высшего напряжения достигает, несомненно, борьба в гражданской, революционно-классовой войне». И эта «война по антагонизму противостоящих классов, по противоположности систем социализма и капитализма, по решительности своих целей, направленных … революционно-классовые войны представляют собой концентрированное выражение борьбы в ее высшем предельном напряжении»[8].) Такой войной с доведением напряжения борьбы «до высшего исторического предела» для нашей страны стала Великая Отечественная война. Но она не носила революционно-классового характера. Это была смертельная борьба СССР с ярковыраженной расистско-националистической силой.

Свечин (как и ряд других отечественных и зарубежных авторов того времени) распознал будущую принципиальную роль танка и авиации, их роль в решении крупных оперативных задач, что создавало бы принципиально новые возможности для стратегии. Но об этом он писал в своих работах, увидевших свет после его «Стратегии».

Нельзя не отметить, что о роли танка в будущей войне значительно подробнее, более емко писали в межвоенные годы М.Н. Тухачевский и Г.С. Иссерсон.

Единственным, кто в мировой истории политико-военной мысли превзошел А.А. Свечина в предвидениях, был Фридрих Энгельс, который с исключительной прозорливостью за 28 лет до начала Первой мировой войны емко и образно писал о характере этой войны и ее последствиях. Предвидения Энгельса весьма редкий, если не уникальный исключительно важный пример того, как подходить к этой сложной и архиважной теме.

Мне довелось не раз писать об этих предвидениях Ф. Энгельса, но я мало затрагивал вопрос о том, каким образом он достиг этих поразительных, до сих пор непревзойденных результатов. – И это очень достойная тема для молодого, по-настоящему пытливого исследователя[9].

Свечин о «перманентной мобилизации» и об «интегральном полководце»

Нельзя не обратиться к предвидениям Свечина, которые вылились в ценнейшие рекомендации для нашей военной политики. Среди них я выделил бы формулы «интегрального полководца» (и экономического генерального штаба») и «перманентной мобилизации».

Формула «интегрального полководца» (и «экономического генштаба») воплотилась в образование советским руководством вскоре после начала Великой Отечественной войны Государственного комитета обороны (ГКО) во главе с И.В. Сталиным, с участием гражданских членов Политбюро ЦК ВКП(б) (включая наркома иностранных дел В.М. Молотова) наряду с военачальниками. Идея «экономического генштаба» была связана у Свечина с оценкой роли экономических факторов в будущей войне. Свечин отмечал: «Большая война представляет колоссальное экономическое предприятие, вовлекающее в свой водоворот громадное количество рабочей силы, сырья, промышленных изделий, транспортных средств»[10].

Констатируя резко возросшую роль военной техники не только в тактике, но и в оператике и в военной стратегии Свечин писал о необходимости наличия и «технического генерального штаба». Идея «технического генерального штаба» также реализовалась в деятельности ГКО, который очень большое внимание уделял разработке и непрерывному совершенствованию вооружений и военной техники, ее производству нашей промышленностью.

Здесь уместно вспомнить, что уже в 1934 г. через 8 лет после первого издания «Стратегии» Свечин писал, что «техника из оружия тактического перерастает в оружие оперативное»[11].

В таком же духе Свечин говорил о роли военной техники в еще одной своей работе 1934 года («Маневр техники»); подчеркивая, что в его представлении «техника является одним из основных элементов оперативного искусства»[12].

Государственный комитет обороны сыграл огромную роль в организации всей жизни страны, включая экономику, ради достижения нашей Победы. Такой орган отсутствовал в системе стратегического руководства (управления) Российской империи в период Первой мировой войны, что в немалой степени повлияло на тяжелое состояние промышленности, сельского хозяйства, финансов нашей страны в то время и ее действующей армии, на обеспечение продовольствием, вооружениями, боеприпасами и др.

«Перманентная мобилизация» вылилась в формирование в ускоренном порядке сотен дивизий и бригад Красной Армии, которые особенно важную роль сыграли в тяжелейшие для нас 1941 г. и летом–осенью 1942 г. в обеспечении нашей выдающейся Победы. Такая мобилизация в годы Великой Отечественной войны осуществлялась и применительно к промышленности, сельскому хозяйству, транспорту. Этого требовал характер войны, которая изначально носила тотальный характер, была войной за выживание не только нашего советского государства, но и всего нашего народа, нашей цивилизации.

Очень важны требования Свечина относительно информированности Ставки ВГК о реальном положении дел на фронте, в том числе с учетом морально-психологического состояния и наших войск, и войск противника. Свечин писал: «Сила управления заключается в его ориентировке. Кто знает, тот и командует»[13].

Фактически Свечин призывал к тому, чтобы Верховное Главнокомандование не полагалось только на донесения нижестоящих штабных (и командных) структур. «Ставка должна стараться найти непосредственный контакт с линией фронта помимо иерархической лестницы штабов. … Необходимо иметь еще ясное представление о том, что происходит в действительности при боевых столкновениях, какова их природа, каковы достоинства войск обеих сторон, их тактика и психика, о том, с каким коэффициентом надо учитывать поступающие сводки»[14].

У Верховного Главнокомандования СССР в годы Великой Отечественной войны имелись каналы оперативного информирования о положении дел на фронте о состоянии наших войск помимо классической командно-штабной линии. Весьма важным каналом информирования И.В. Сталина были политорганы, а также особые отделы (с 1943 г. – органы Главного управления контрразведки Наркомата обороны СССР – ГУКР «Смерш»), а в ряде случаев и специальные уполномоченные ГКО.

Правда, это в многом были элементы политического контроля Верховного над Вооруженными силами. Их использование было связано с особенностями личности Сталина, созданного им в предыдущие годы аппарата управления государством (и обществом) в целом. Но данные, оценки, поступавшие по каналам политорганов (военных советов) и особых отделов имели значение и для оперативно-стратегических решений.

У этой системы нередко имелись свои эксцессы, но в целом она себя оправдала.

Государственный комитет обороны, Ставка ВГК, опираясь на Генштаб КА как свой основной рабочий орган по оперативно-стратегическим вопросам, стала на определенном этапе этой войны весьма эффективным «интегральным полководцем», обеспечив нашей стране победу в этой тяжелейшей войне. При этом Генштаб оставался неотъемлемой частью Наркомата обороны СССР, одним из его подразделений. Целый ряд функций, имевшихся у Генштаба непосредственно перед войной, были у него изъяты и переданы другим структурам Наркомата обороны. (Отметим, Сталин занял и пост народного комиссара обороны СССР.) Превращение ГКО и Ставки ВГК в эффективный орган стратегического руководства (управления) заняло, к сожалению, довольно много времени, после ряда тяжелых поражений Красной Армии.

О важности проявления «рассудочных способностей человека» при принятии решений в военной области

Свечин обоснованно писал о трудностях принятия решений тем, и кто призван руководить военными действиями. Он подчеркивал, что «стратег должен быть готов взращивать свои решения в тяжелой борьбе с сомнениями»[15].

Именно так принимали свои решения многие выдающиеся отечественные и зарубежные полководцы – Петр Великий, Наполеон Бонапарт, М.Б. Барклай-де-Толли, М.И. Кутузов, Х. фон Мольтке-старший, А.А. Брусилов, Г.К. Жуков, К.К. Рокоссовский и др.

Развивая эти мысли, Александр Андреевич говорил: «Правильное решение может быть избрано лишь после зрелого размышления над обстановкой». Он настаивал на том, что «точка зрения на военное искусство как на нечто прямолинейное, требующее лишь решимости, определенности, врожденного темперамента, может быть, известной хитрости, но не высших проявлений рассудочных способностей человека, представляет старое, освященное традициями заблуждение»[16].

Отметим обращение Свечина к проявлению в военном деле «высших проявлений рассудочных способностей человека», что, безусловно, требует логичности и системности у военачальников.

В выработке определенных политико-военных и военно-стратегических решений весьма полезным может быть творческое (не догматическое) обращение к тем или иным научным исследованиям. Нельзя при этом не учитывать и влияния тех или иных псевдонаучных взглядов и рекомендаций. Активное привлечение науки и научного знания отнюдь не страхует политиков и военных стратегов от ошибок, но может заметно снизить вероятность таковых.

Предложения по альтернативной военной стратегии для СССР в межвоенный период

Свечин и некоторые другие отече­ственные военные теоретики (в том числе А.А. Незнамов, А.И. Верховский, В.А. Трифонов) предлагали иной, чем тот, что был реализован в 1941 г., план подготовки к войне и ведения войны, которая стала для нас Великой Отечественной войной. Свечин и его единомышленники ратовали за то, чтобы отдать предпочтение на первом этапе войны стратегической обороне, с тем чтобы потом перейти в контрнаступление, трансформирующееся в общее наступление. Эти идеи развивал Свечин как в своей «Стратегии», так и в «Эволюции военного искусства», а также в работе «Стратегические и оперативные этюды»[17].

В секретной записке 1930 г. К.Е. Ворошилову ранее Александр Андреевич писал: «Наблюдаемое в Красной Армии неуважение к обороне основано на непонимании диалектической связи» между обороной и наступлением. Он писал: «Кто не умеет обороняться, не будет и в состоянии наступать; надо уметь создать прочной оборонной предпосылки (так в тексте документа. – А.К. (для наступления, надо заработать еще право на наступление». По его словам, «только успешная оборона сотни дивизий на всех фронтах позволит четырем десяткам дивизий наносить молниеносные удары в избранном направлении»[18].

А.А. Свечин расценивал оборону прежде всего как средство обеспечения условий для перехода в эффективное контрнаступление.

При этом он считал, что действенность стратегической контратаки в большинстве случаев в своем размахе сильно превосходит первоначальный удар наступающего[19].

Такая стратегия соответствовала бы стратегии Петра Великого в 1707–1709 гг., которая обеспечила выдающуюся победу под Полтавой, а также победоносной стратегии М.Б. Барклая-де-Толли и М.И. Кутузова в Отечественной войне 1812 г. Осуществление таких идей Свечина и других советских военных теоретиков того периода, несомненно, значительно уменьшило бы жертвы Советского Союза в страшных испытаниях Великой Отечественной войны.

Но эти идеи Свечина и его противоречили идеологемам, которые продвигались и партийно-государственным руководством СССР, и многими военачальниками, включая таких антагонистов как М.Н. Тухачевский и К.Е. Ворошилов (последний, как член Политбюро ЦК ВКП(б) относился к высшему руководству нашей страны).

Видный отечественный военный историк С.Н. Михалев в своем капитальном труде по военной стратегии в Первую и во Вторую мировые войны писал о том, что «к лету 1941 г. Красная Армия оказалась не готовой ни к решительному наступлению (в соответствии с имевшейся в то время военной доктриной), ни к стратегической обороне – отражению вражеского вторжения»[20].

В ходе Великой Отечественной войны СССР удалось добиться полного овладения стратегической инициативой только в результате сознательно избранной стратегической обороны к осени 1943 г. с замыслом, аналогичным свечинским идеям, – измотать противника в оборонительных сражениях с нанесением контрударов, с последующим переходом в контрнаступление. Стратегическая оборона была спланирована прежде всего по инициативе Г.К. Жукова, А.М. Василевского, К.К. Рокоссовского и А.И. Антонова – четырех знаменитых советских полководцев Великой Отечественной войны, которым не сразу, но удалось убедить И.В. Сталина в необходимости такого замысла.

Требования к Генеральному штабу как особо сложному механизму

Свечин оставил нам емкие и образные суждения о генштабе, о необходимости особой слаженности в его работе.

Александр Андреевич писал в «Стратегии»: «В военном деле требуются разнообразные специалисты; специальностью генерального штаба должно быть сложение в одно целое отдельных усилий, устранение трений, достижение высшей ступени организованности»[21].

Свечин отмечал важность творческого подхода в Генштабе при рассмотрении вопросов будущей войны: «обмен мнений, производимый в течение долгих лет перед войной, помогает генеральному штабу укоротить дискуссии во время операций и сократить непроизводительные издержки руководства военными действиями»[22].

Он представлял образное описание функций Генштаба: «Война требует этой гармонизирующей специальности; на часовой фабрике существуют особые мастера, наивысшей квалификации, которые не производят, a только собирают в одно работающее целое отдельные колесики и пружины часового механизма; война имеет еще более сложный механизм, и еще большее искусство надо проявлять при его сборке»[23]. Такими гармонизирующими качествами в ходе Великой Отечественной войны обладали Б.М. Шапошников, А.М. Василевский, А.И. Антонов, С.М. Штеменко. У каждого из них были свои особые человеческие качества.

Перед Генштабом в современных условиях стоят многократно более сложные задачи, чем в прошлые исторические периоды. Они требуют своего научно-прикладного осмысления. Сложность этих задач во многом определяется резко возросшей значимости военно-технических факторов, бурным развитием военной техносферы, отличающиеся высокой степенью динамизма и многоплановости воздействия на стратегию, оператику и тактику.

О разведке и важности глубокого изучения противника

Верными на все времена остаются суждения Свечина о значении разведки в стратегическом управлении (в целом в военном деле), о характере ее деятельности, знавшего эту важнейшую службу и изнутри.

Свечин подчеркивал значение комплексного многопланового изучения противника военной разведкой, с ее масштабным выходом на политические, экономические вопросы. «Весьма важно собрать данные, характеризующие политическое положение противника, отношения, в которых он находится к другим государствам, тенденции отдельных классов и напряжение борьбы между ними, общее его экономическое положение и специальные экономические мероприятия по подготовке к войне». Эти данные, отмечал Свечин должны быть дополнены «изучением личностей руководящих политиков, истории враждебного государства и наиболее авторитетных мнений, высказываемых в печати»[24].

Это замечание Свечина о необходимости учета личностного фактора нередко используется в политико-военных и военно-стратегических исследованиях.

Исключительно важно замечание Свечина о том, что «изучение противника «должно не ограничиваться составлением представления о современном составе его вооруженных сил и о достижениях его военной подготовки, а охватывать историю роста его армии и различные этапы решения им вопросов подготовки к войне»[25] (выделено – АК). Практический опыт показывает, что это весьма трудоемкая задача, требующая дополнительных усилий аналитических служб разведки. Такие усилия должны совмещаться с серьезными военно-научными исследованиями, которые должны проводиться и за пределами контура органов стратегической военной разведки. Призваны вносить в это свой вклад как военные, так и гражданские ученые и эксперты.

Свечин писал о том, чтобы «всю разведочную работу объединяла одна голова, освобожденная от всяких других забот». По его мнению, «не следует останавливаться перед тем, чтобы выдвигать на нее наиболее талантливого сотрудника полководческого штаба», ибо «разгадка неприятельской стратегии может быть по силам только выдающемуся уму»[26].

Свечин считал, что «для разведки прежде всего нужны работники наивысшей квалификации в экономическом, политическом, историческом, стратегическом отношениях, настоящие утонченные ученые, погрузившиеся в изучение определенного государства». Он отмечал, что «все генеральные штабы перед мировой войной страдали недостаточно высоким уровнем таковых»[27].

К сожалению, приходится констатировать, что перед Великой Отечественной войной у нас был явный дефицит таких «утонченных ученных» в нашей замечательной военной разведке и это сказалось, как известно, на аналитической работе и военной и политической разведки СССР.

Отсутствовал, к величайшему сожалению, соответствующий аналитический орган и на надведомственном уровне (при Генеральном секретаре ЦК ВКП(б) или при Председателе Совнаркома СССР).

Об отечественных трудах по стратегии в период после Великой Отечественной войны

Вплоть до начала 1960-х годов у нас не было научного труда по военной стратегии, т.е. около 40 лет. – А это довольно длительный период времени. В 1960-е гг. тремя изданиями была опубликована коллективная работа «Военная стратегия» 1960-х гг. под редакцией Маршала Советского Союза В.Д. Соколовского. Он сыграл определенную роль в проведении Советским Союзом политики стратегического ядерного сдерживания, но обладал многими недостатками. И она явно не дотягивала по своей интеллектуальной организации и научной обоснованности до свечинской «Стратегии». Среди основных авторов этого труда был один из моих учителей (и соавтор по ряду работ) генерал-майор, профессор Военной Академии Генштаба ВС СССР В.В. Ларионов.

В 1990-е гг. очень важная работа на военно-историческом и военно-теоретическом фронте была проделана коллективом авторов во главе с В.А. Золотаревым, на протяжении ряда лет, весьма успешно возглавлявшего Институт военной истории Минобороны РФ, проявившем в том числе выдающиеся организаторские способности в этой области. Здесь надо отметить двухтомник этого Института «Стратегические решения. Новое прочтение» (М.: «Арбизо», 1997).

Весьма существенным вкладом в отечественные военно-научные исследования был фундаментальный труд «Военная стратегия. Подготовка и ведение войн нового и новейшего времени» (М.: Жуковский, Кучково поле, 2003). Этот труд – результат многолетних плодотворных усилий крупного военного историка С.Н. Михалева, боевого офицера, участника Великой Отечественной войны.

К сожалению, эти труды редко упоминаются и теми, кто пишет работы по истории военной стратегии и теми, кто анализирует ее современные проблемы.

О некоторых недостатках «Стратегии»

Есть ли недостатки у «Стратегии»? – Есть, но они ни коей мере не снижают ее общей чрезвычайной ценности.

Такой замечательный отечественный военный теоретик как А.Е. Снесарев, один из первых высоко оценивших этот труд Александра Андреевича, упрекал Свечина за недостаточную дидактичность «Стратегии» и был прав. Для очень многих командиров Красной Армии, не обладавших должным уровнем образованности, широтой и глубиной знаний, способностью к самостоятельной умственной работе. Для него «Стратегия» была слишком сложной, слишком многоплановой.

Особенно это сказывалось в связи с массовым увольнением в порядке обеспечения «классовой чистоты» из командного состава РККА бывших офицеров старой армии, сыгравших большую роль в победе большевиков в ходе Гражданской войны в России.

Свечин в своей «Стратегии» ничего практически не пишет о трудах в этой области своих российских предшественников – Г. Жомини, Г.А. Леере, Н.П. Михневиче. Между тем их разработки были весьма важной вехой в развитии отечественной мысли. Особо заслуживающими внимания остаются труды Михневича, как по военной стратегии, так и по истории военного искусства.

* * *

«Стратегия» А.А. Свечина – высится как сложная многомерная конструкция политико-военной, военно-стратегической, оперативной, тактической мысли, скрепленная крепким профессионализмом, высокой ответственностью перед своим народом, перед Вооруженными силами нашего Отечества. Она возвышается надо всем, что было создано до него и после него. «Стратегия» — это образцовый труд с точки зрения его композиции, структурирования. Он в этом отношении может служить примером для любого современного исследователя. И причем не только в военной сфере.

Разработка проблем военной стратегии в современных условиях может быть делом только комплексного коллектива, состоящего из военных и гражданских экспертов и ученых, в том числе специалистов в области технических и естественных наук. Такая разработка требует сложной организации, способности обеспечить взаимодействия разных областей, как теоретических знаний, так и конкретно-исторических, понимания тенденций и закономерностей развития форм и способов ведения вооруженной борьбы, закономерности развития военной техносферы, и как отмечалось выше, в контексте развития техносферы в целом.

Большая роль в этом должна быть отведена представителям отечественного ОПК, имеющим собственное видение военно-технологической сферы, которое может отличаться от видения и военных, и специалистов в области экономических и политических наук.

Говоря о специфике развития военной и гражданской техносферы можно отметить, что технологии являются не только набором инструментов, благодаря которым люди решают те или иные экономические, социальные и военные задачи. Но они выступают и как саморазвивающийся гигантский конгломерат знаний, умений, решений, и, по-видимому, как сила, далеко не всегда подвластная воздействию со стороны тех или иных органов управления. В последние годы – один из ярких примеров этому – развитие технологий искусственного интеллекта (ИИ), с вероятностью выхода уже в обозримой перспективе на «сильной» или «универсальной» ИИ. Развитие технологий ИИ уже имеет большое значение для военной сферы. Сравнительная часть прорывов в военно-технологической сфере произойдет за счет гражданского сектора, разработки технологий, которые могут быть востребованы на коммерческом рынке. Очевидно, что это все требует и будет требовать больших капиталовложений, особенно инвестирования в развитие человеческого капитала.

Высказываются небезосновательные предположения о том, что техносфера начинает не просто все более радикальным образом влиять на социум и на наш биологический вид, но и диктует им свои условия. Тесные, прямые и обратные связи техноэволюции с геополитической и геоэкономической, связаны в том числе с перспективами решения сложнейших проблем глобального управления в условиях растущей многополярности.

Очень важным требованием научности в современных условиях является требование соблюдения научного «этоса». В свечинское время это требование еще не было столь ярко выраженным, как это имеет место в современных условиях.

Академик РАН А.А. Кокошин о «стратегическом жесте» в политике сдерживания

«Решение комплексных задач стратегического сдерживания с учетом происходящих в мире коренных изменений в политико- военных отношениях и системе обеспечения международной безопасности требует от руководства России не только уделять особо пристальное внимание материально-техническим вопросам стратегического ядерного и неядерного сдерживания, активно парировать появляющиеся новые угрозы национальной безопасности, в том числе принимая упреждающие меры. Для «поддержания в тонусе» другой стороны необходимы «стратегические жесты» (по выражению выдающегося отечественного военного теоретика и историка А.А. Свечина).

Такие «стратегические жесты» необходимо осуществлять, опираясь на основательное знание механизмов принятия решений оппонентами, традиций их политических культур, на понимание индивидуальной и групповой психологии их лидеров и др. В числе таких «жестов» — учения с участием тех или иных компонентов СЯС, демонстрации испытаний МБР и БРПЛ, новых типов боевых блоков, крылатых ракет большой дальности, полеты стратегических бомбардировщиков в определенных районах, демонстрация способности стратегических подводных ракетоносцев действовать в районах с особо сложными условиями навигации, снижающими возможность их поиска, обнаружения и уничтожения противолодочными силами другой стороны, и т.п. Каждый из подобных шагов должен быть оценен в том числе с точки зрения воздействия на общую (общесистемную) и региональную (субсистемную) стратегическую стабильность».

«Совокупность подобных «жестов» (опирающихся прежде всего на реальные научно-технические результаты) призвана создать в глазах профессионального наблюдателя другой стороны желаемую для нас картину для решения задач обеспечения национальной безопасности России».

 

Кокошин А.А. Вопросы стратегического ядерного и неядерного сдерживания в политике национальной безопасности России

https://cyberleninka.ru/article/n/voprosy-strategicheskogo-yadernogo-i-neyadernogo-sderzhivaniya-v-politike-natsionalnoy-bezopasnosti-rossii/viewer

О выдающемся отечественном генштабисте генерале армии Алексее Иннокентьевиче Антонове и некоторых его соратниках

Генерала армии Алексея Иннокентьевича Антонова (1896–1962 гг.) можно назвать одним из наиболее эффективных начальников Генерального штаба РККА в отечественной истории. К сожалению, эта фигура часто остается в тени многих других выдающихся советских полководцев, однако Антонов безусловно может служить образцом для подражания и для современных отечественных генштабистов.

Антонов отличался высоким уровнем образованности. Он окончил гимназию, после которой некоторое время учился на физика-математическом факультете Петербургского университета. Хорошо знал французский язык, что для советских командиров, особенно после изгнания из РККА подавляющего числа дореволюционных офицеров, было весьма редким явлением.

В 1916 г. Алексей Иннокентьевич прошел ускоренный курс обучения в привилегированном Павловском военном училище и в звании прапорщика был зачислен в Лейб-гвардии Егерский полк. Получил боевой опыт и в Первую мировую войну, и в Гражданскую, в том числе проходил службу на штабных должностях в Красной Армии, куда он вступил добровольно. В целом имел солидный послужной список в РККА в межвоенные годы. Успешно окончил в 1931 г. Военную академию имени М.В. Фрунзе. Много внимания Антонов во время учебы уделил различным военно-историческим и военно-теоретическим трудам Клаузевица, Мольтке-старшего, Фоша, Людендорфа, Свечина, Шапошникова, Тухачевского, Триандафилова и др.

В 1936 г. Антонов был направлен на учебу в только что воссозданную Академию генерального штаба; учился на знаменитом «маршальском курсе», из которого вышел ряд крупнейших советских военачальников, обеспечивших самую выдающуюся Победу в мировой истории — Победу нашего народа и наших Вооруженных сил в Великой Отечественной войне.

В числе преподавателей этого курса был и крупнейший отечественный военный теоретик (и педагог) А.А. Свечин, обладавший и огромным практическим опытом. Был среди них и такой крупный деятель отечественной военной науки, как Г.С. Иссерсон, который высоко оценил способности и уровень подготовки Алексея Иннокентьевича [i].

Для работы в Генштабе Антонова рекомендовал Верховному главнокомандующему И.В. Сталину ориентировочно весной 1943 г. начальник Генштаба Красной Армии А.М. Василевский. К лету 1943 г. Антонов стал де-факто руководителем Генштаба Красной Армии (занимая последовательно посты заместителя начальника Генштаба — начальника Оперативного отдела Генштаба, заместителя начальника, первого заместителя начальника Генштаба). Это было связано с тем, что А.М. Василевский часто направлялся И.В. Сталиным на фронт как представитель Ставки Верховного Главнокомандования для координации действий нескольких фронтов.

Перед переводом в Москву Антонов побывал на различных высоких штабных должностях в действующей армии: был начальником штаба ряда фронтов — Южного, Северо-Кавказского, Закавказского, Черноморской группы войск. Генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко [ii], соратник Антонова и одна из видных фигур в нашей военной истории 1940–1960 гг., писал об Алексее Иннокентьевиче: «У Верховного Главнокомандующего А.И. Антонов пользовался непререкаемым авторитетом. И я полагаю, что тут не последнюю роль сыграло мужественная прямота Алексея Иннокентьевича, правдивость его докладов, в которых всегда и все строго соответствовало истине, как бы горька она ни была. При необходимости Антонов осмеливался возражать Сталину и уж во всяком случае высказывал свое мнение» [iii].

Алексей Иннокентьевич внес в работу Генштаба высокий уровень организованности, системности, глубокой продуманности предлагаемых решений. Одним из очень важных решений Антонова по организации работы «мозга армии» было то, что он сделал однообразными и более четкими карты, которые готовились офицерами Генштаба по их направлениям [iv]. Карты же были, есть и будут одним из важнейших инструментов военного планирования и управления в целом. В современных условиях — это прежде всего цифровые карты.

Антонов обладал исключительной штабной культурой, опиравшейся на его общую культуру. В этом он был подобен Маршалу Советского Союза Борису Михайловичу Шапошникову, который в годы Великой Отечественной войны возглавлял Генштаб РККА перед А.М. Василевским. Алексей Иннокентьевич был хорошо известен как вежливый и доброжелательный человек по отношению к своим подчиненным, будучи при этом требовательным и строгим начальником, руководителем. Генерал-полковник Н.А. Ломов, близкий соратник Антонова по Генштабу РККА, отмечал его «уравновешенный характер, ровное и тактичное обращение с окружающими». Это все было очень важным для установления в коллективе работников Генштаба Красной Армии «взаимопонимания и подлинно деловых отношений» [v]. В этом отношении Антонов стоит в одном ряду с такими замечательными советскими военачальниками, как маршалы Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский и Борис Михайлович Шапошников, генерал армии Иван Ефимович Петров [vi].

Я родился и вырос в среде офицеров советских Вооруженных сил, где чутко относились к подобным качествам руководителей в силу особой специфики такой довольно жесткой иерархической организации, как армия. Отношение к подчиненным, к товарищам по оружию Антонова, Рокоссовского, Шапошникова, Петрова и ряда других наших крупных военачальников особо выделяло их на фоне многих других советских полководцев, в том числе выдающихся. Последние, несмотря на свои многие достоинства, нередко имели и серьезные недостатки, связанные с их отношением к подчиненным.

Звезда Антонова ярко взошла к середине 1943 г., особенно в период планирования летней кампании этого года, включавшей и грандиозную Курскую битву, которая являлась выдающимся образцом предвидения, стратегического и оперативного планирования, организации боевых действий по обеспечению нашей Победы.

Антонов — это один из ключевых фигур в планировании и в подготовке последующих победоносных наступательных операций Красной Армии против нацистского вермахта, а в 1945 г. и против милитаристской Японии. Несмотря на отмеченный высокий авторитет Антонова у Сталина, по неясным причинам Антонов недолго поработал в должности начальника Генштаба — с февраля 1945 г. по 25 марта 1946 г. Не пишет об этих причинах никто из биографов Антонова, из служивших вместе с ним военачальников.

***

А.И. Антонов не любил проводить большие совещания, считая их малоэффективными, а нередко и показушными. Об этом рассказывал упомянутый выше генерал-полковник Н.А. Ломов, который в годы Великой Отечественной войны занимал пост заместителя начальника Оперативного управления Генштаба Красной Армии, в ходе этой войны преобразованного в Главное оперативное управление Генштаба РККА. Под руководством Антонова Ломов осуществлял многие стратегические разработки Генштаба Красной Армии. Николай Андреевич не раз вспоминал о высочайшем профессионализме Антонова и его человеческих качествах.

Я это запомнил и следовал рекомендациям, примеру Антонова, работая в должности первого заместителя министра обороны РФ, а затем секретаря Совета обороны, затем секретаря Совета Безопасности РФ. Аналогичные рекомендации относительно совещаний с большим числом участников мне давал и Маршал Советского Союза Николай Васильевич Огарков, который в начале 1990-хгг. был советником в Минобороны РФ. (Н.В. Огарков в 1977–1984 гг. занимал пост начальника Генштаба ВС СССР — первого заместителя министра обороны СССР.)

В послевоенное время Ломов несколько лет занимал должность начальника Главного оперативного управления Генштаба ВС СССР, работал под началом С.М. Штеменко, который занимал должность начальника Генштаба ВС СССР в 1948–1952 гг. Завершил генерал-полковник Ломов свою службу в наших Вооруженных силах на посту начальника кафедры стратегии Военной академии Генштаба ВС СССР. После этого он уволился по возрасту и стал работать главным научным сотрудником в отделе военно-политических исследований Института США и Канады АН СССР, где мы с ним и познакомились.

Этот отдел на протяжении ряда лет возглавлял генерал-лейтенант в отставке, профессор Михаил Абрамович Мильштейн — видная фигура в нашей стратегической военной разведке периода Великой Отечественной войны и ряда послевоенных лет. Некоторое время Михаил Абрамович поработал и в оперативной разведке, будучи и.о. начальника разведотдела Западного фронта зимой 1942 г., когда этим фронтом командовал Георгий Константинович Жуков (до его назначения заместителем Верховного главнокомандующего). Михаил Абрамович, хотя и не соприкасался в те годы с А.И. Антоновым, как Ломов, тоже исключительно благожелательно отзывался об Алексее Иннокентьевиче, подчеркивая, что качества тех или иных руководителей быстро становились хорошо известными среди всех генштабистов, включая разведчиков.

Мне, гражданскому человеку, довелось стать преемником М.А. Мильштейна в должности заведующего отделом военно-политических исследований Института США и Канады АН СССР, занимаясь на этом посту углубленным многоплановым анализом «главного вероятного противника» в лице Соединенных Штатов. В этом отделе в разные годы работали такие крупные военные специалисты, как полковники Л.С. Семейко, Р.Г. Тумковский, капитан первого ранга Г.И. Святов, контр-адмирал Б.Д. Яшин и др. Выделялся среди них профессор Военной академии Генштаба ВС СССР, генерал-майор Валентин Вениаминович Ларионов, офицер-фронтовик в Великую Отечественную войну, участник в том числе Курской битвы, один из моих учителей, ставший позднее моим соавтором работ по стратегическому сдерживанию и стратегической стабильности.

Часть из этих военных профессионалов были ушедшими в запас офицерами, часть действующими, прикомандированными к нам специальным приказом руководства Минобороны СССР. Были к нам прикомандированы и ряд сотрудников Первого главного управления (политическая разведка) КГБ СССР, а также опытные работники аналитических структур советского ОПК.

У Ломова, весьма консервативного (в хорошем смысле этого слова) военного профессионала, был собственный взгляд на многие фундаментальные политико-военные вопросы. Он, как и Михаил Абрамович Мильштейн, не питали никаких иллюзий в отношении «главного вероятного противника» в лице США, но и не подходили к оценке его планов, намерений, военной стратегии с позиции каких-либо пропагандистских клише, свойственных многим из тех, кто считал себя аналитиками в этой области.

Ломов и Мильштейн хорошо разбирались в сильных и слабых сторонах американской военной машины. Такими же экспертными знаниями обладали и многие другие сотрудники этого отдела военно-политических исследований, прошедшие основательную школу практической работы в соответствующих подразделениях советского военного ведомства и в ПГУ КГБ. В том числе серьезно занимались мы тогда вопросами анализа угрозы внезапного ракетно-ядерного нападения США на СССР.

Ломов обладал уникальными знаниями в области военного искусства, как стратегии, так и оператики. Был хорошо знаком со многими крупнейшими советскими военачальниками, начиная с маршалов Советского Союза Георгия Константиновича Жукова и Александра Михайловича Василевского. Дружил Николай Андреевич с маршалом бронетанковых войск Павлом Алексеевичем Ротмистровым, одним из наиболее прославленных командующих советскими танковыми армиями. Ротмистров в послевоенные годы много занимался военно-научной работой, плодотворно обращаясь и к урокам истории, в том числе к анализу военного искусства такого опаснейшего противника, как был для нас вермахт. С последним благодаря Ломову мне довелось познакомиться довольно близко. Ротмистров в том числе запомнился мне своими рассказами о драматическом моменте в ходе Курской битвы лета 1943 г., когда он получил боевой приказ о нанесении контрудара по немецкой танковой группировке силами подчиненной ему 5-й танковой армии и приданными ей корпусами. Ротмистров сетовал на то, что ему не дали времени на проведение должной разведки противника, который в тот момент достиг определенных тактических успехов на одном из двух основных направлениях, что грозило его успехом в оперативном масштабе с тяжелыми стратегическими последствиями.

Ломов был автором ряда важных военно-теоретических работ — в том числе о советской военной доктрине, о роли научно-технических достижений в революции в военном деле. Ломов рассказывал, что под руководством С.М. Штеменко послевоенный советский Генштаб унаследовал многое от А.И. Антонова и А.М. Василевского, от Б.М. Шапошникова.

В нашем Генштабе тогда функционировал очень сильный коллектив, в том числе применительно к вопросам стратегического планирования. Важную роль наряду с самим Штеменко и Ломовым играл первый заместитель начальника Генштаба генерал армии Герман Капитонович Маландин, тоже человек высокой штабной и общей военной культуры.

Но в какой-то момент в июне 1952 г. и Штеменко, и Маландин, и Ломов внезапно и одномоментно, в один день, без каких-либо объяснений были сняты со своих должностей и с понижением направлены за пределы Москвы. Как вспоминал Ломов, произошло это сразу же после успешного доклада этих трех генштабистов И.В. Сталину одного из первых планов построения ПВО страны, что становилось все более крупной военно-стратегической задачей ввиду нарастающей угрозы воздушного нападения со стороны США. Николай Андреевич говорил, что после смерти Сталина он, Штеменко и Маландин как-то собрались и размышляли, что стало причиной их удаления из руководства Генштаба. В том числе они пришли к выводу, что выглядели в глазах Сталина вызывавшей недоумения и опасения «слишком дружной командой».

Для Штеменко это была первая, но не последняя опала. Вскоре после смерти Сталина (в марте 1953 г.) Сергей Матвеевич вернулся в Генштаб на должность заместителя начальника. Но после ареста Л.П. Берия (летом 1953 г.) Штеменко был снова снят со своей должности, причем понижен в звании — с генерала армии до генерал-лейтенанта. Третий раз Штеменко был снят уже с должности начальника Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба в 1957 г., вместе с Г.К. Жуковым, который был устранен с поста министра обороны СССР с политическими обвинениями со стороны Н.С. Хрущева и его окружения.

Позднее Штеменко занимал многие высокие должности в наших Вооруженных силах, побывав в том числе на посту начальника Главного организационно-мобилизационного управления (ГОМУ) Генштаба ВС СССР (в здании Генштаба ВС РФ на Фрунзенской набережной имеется памятник Штеменко). Так что Сергей Матвеевич, по-видимому, единственный советский военачальник, возглавлявший в разное время все три главных управления нашего Генштаба.

В 1968 г. Штеменко вторично было присвоено звание генерала армии. Вот такая у Сергея Матвеевича была непростая судьба.

Антонов, в отличие от целого ряда других видных советских военачальников, так и не получил звание Маршала Советского Союза, хотя, по оценкам многих наших авторитетнейших военачальников и военных историков, заслужили этого не меньше, чем те командующие фронтами, которые получили это высшее звание. Но при этом Антонов был награжден «Орденом Победы», едва ли не единственный из генералов армии.

Ломов рассказывал мне, что Г.К. Жуков и А.М. Василевский дважды обращались к И.В. Сталину по вопросу о присвоении Антонову маршальского звания, но оба эти обращения были встречены молчанием. Третий раз они уже не рискнули поставить этот вопрос перед Сталиным. Ломов говорил, что у него есть предположения на счет причин такой неудачи Жукова и Василевского в этом вопросе, но об этом стоит как-нибудь рассказать особо.

[i] Гареев М.А. Полководцы победы и их военное наследие. М.: Изд. ИНСАН, 2003. С. 152–153.

[ii] С Сергеем Матвеевичем мне довелось познакомиться в юношеские годы, побывав у него дома в квартире генеральского дома на Садово-Кудринской улице (его сын Сергей учился со мной в одной классе в московской средней школе № 114). Встреча со Штеменко была короткой, но оставила на меня неизгладимое впечатление.

[iii] Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. М.: Воениздат, 1975. С. 173.

[iv] Гареев М.А. Указ. соч. С. 161.

[v] Ломов Н.А. Вся жизнь — служение народу // Красная Звезда, 15.09.1976.

[vi] В современной нашей истории таким отношением к подчиненным славился генерал армии Виктор Петрович Дубынин, возглавивший Генштаб ВС РФ в 1992 г. То же самое можно сказать и о генерале армии Михаиле Петровиче Колесникове, преемнике Дубынина по посту начальника Генштаба ВС РФ.

А.А. Кокошин о теоретических аспектах взаимоотношений политики и идеологии

«В современных мирополитических исследованиях вопросы соотношения политики и идеологии (идеологии как таковой и политической идеологии) рассмотрены явно недостаточно; более того, в отечественной общественно-политической мысли часто происходит смешение этих двух сфер, что представляется неверным»[1].

«В идеологии выражаются мировоззрения, ценности, экономические интересы политических элит, различных политических партий, движений и т. п., в том числе выступающих в качестве субъектов политики, а также мирополитических процессов. Идеология может включать в себя различные политические символы, социальные или политические утопии и мифы»[2].

«Что касается политической идеологии, то, выражая интересы отстаивающих ее сил, она прежде всего функционализируется и строится для достижения конкретных политических целей. Одной из важных является мобилизационная функция: политическая идеология способствует объединению и консолидации социальных групп и индивидуумов вокруг определенных идей и лозунгов и многом задает направленность их политической деятельности»[3].

«Необходимо различать формализованную идеологию и неформализованную. Формализованная идеология фиксируется в определенных «догматах веры» (прежде всего в программах и уставных документах партии в государствах с однопартийной системой «де-факто» или «де-юре»)»[4].

«Наличие формализованной идеологии было бесспорным в КПСС и в целом в СССР. Ее фиксировали программы партии, решения партийных съездов, пленумов ЦК КПСС, выступления Генерального секретаря ЦК партии и ряда других высших партийных руководителей»[5].

«Формализованная идеология наличествовала и наличествует у коммунистической партии Китая. Она находит свое отражение в решениях съездов КПК, выступлениях партийно-государственного руководства КНР. С приходом к власти Ху Цзиньтао ряд авторитетных российских специалистов отмечают явный рост активности идеологической работы в КПК. В эту официальную идеологию причудливым образом вплетен целый ряд положений конфуцианства»[6].

«В числе средств пропаганды определенной идеологии традиционно большую роль играет искусство; с 1920-х годов первое место в этом отношении занимает кинематограф. В США, где формализованная идеология традиционно более размыта, именно в продукции голливудских киностудий просматриваются многие черты доминирующей в этой стране идеологии (в частности, направленной на формирование устойчивого патриотического чувства, уверенности в безграничных возможностях инициативной личности и чувства общеамериканского национального единства, независящего этнической или расовой принадлежности гражданина страны или принадлежности его к тем или иным слоям общества»[7].

«Неформализованная идеология (часто полуосознанная как политическим классом, так и, тем более, обществом в целом) – это устойчиво существующие в массовом сознании, формируемые поколениями, часто интуитивные, слабо структурированные взгляды на мир, в том числе в виде определенных социально-политических стереотипов, даже социально-политических инстинктов и мифов. Особенностью неформализованной идеологии можно считать наличие в ней противоречивых элементов (а во многих случаях, с точки зрения логики и рационального подхода, – прямо исключающих друг друга)»[8].

«Политические мифы – порядок их формирования, их воздействие на общественное сознание и поведение масс (особенно в условиях конфликтных и кризисных ситуаций) – в последние несколько десятилетий стали предметом многих исследований в области социальной и политической психологии, а также политологии. Вербальный носитель мифа – мифологема – принадлежит к ключевым знакам политического дискурса. Будучи специально разработан и внедрен в общественное сознание, миф вполне способен превратиться в операционный инструмент практической политики для достижения той или иной политической цели (в том числе для построения определенного семантического ряда)»[9].

«Но вот что интересно отметить. Политики являются творцами мифов и одновременно – субъектами воздействия мифов, созданных как и до них, так и в период их становления и активной деятельности. Политик может стать «жертвой» мифов (одного из важнейших инструментов политики и идеологии), созданных для обслуживания его деятельности, для решения его целей и задач»[10].

«С учетом наличия в идеологии двух указанных компонентов – формализованного, формирующегося на рациональной, в том числе на научной основе, и неформализованного – вряд ли можно сводить идеологию, как уже отмечалось, к эмоциональному началу (как об этом писал Э. Фромм). Тем не менее эмоциональный, иррациональный и, соответственно, трудно поддающийся учету компонент идеологии, как правило, весьма значителен. Как показывают многие современные исследования, иррациональное в суждениях и действиях человека формируется прежде всего в результате работы подсознания, которая проходит стихийно, во многом по еще не познанным закономерностям»[11].

«Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология, носить более операционный характер. Соответственно, более операционный характер имеют и политические идеи, конгломерат которых и может формировать политическую идеологию»[12].

«Вряд ли можно столь однозначно говорить о том, что идеология определяет цели политики; но она, безусловно, оказывает серьезное влияние на цели последней. Однако целеполагание в политике, в том числе в мирополитической сфере, в те или иные конкретные исторические моменты часто совершается без какого-либо четкого увязывания этого процесса с доминирующими идеологическими установками»[13].

«Можно говорить о высокой степени идеологизированности политики или о некоторой дистанцированности между политикой и идеологией (в профессиональной политической среде чрезмерная идеологизированность того или иного политика считается, как правило, его недостатком, а в ряде случаев и опасным свойством).

Обоснованным является мнение о том, что при гиперидеологизации политики политические лидеры не в состоянии адекватно воспринимать происходящие в обществе изменения и эффективно решать жизненно важные проблемы. Это наглядно проявилось в деятельности многих советских руководителей»[14].

«Идеология может оказывать влияние на выбор средств реализации политики; опять же глубина, масштабы влияния идеологии на определение средств (и методов) политики во многом зависят от степени идеологизации политики. В частности, это касается и степени упования на использование военной силы, на то, как оно обосновывается, в том числе с моральной точки зрения.

Изучение и учет различий между идеологией и наукой, политикой и наукой, а также пропорций в треугольнике «наука – идеология – политика» также важны для плодотворного политологического анализа»[15].

«Идеологизированная внешняя политика может предполагать и высокую степень идеологизации военной стратегии. Тем самым деформируются оптимальные взаимоотношения по линии «политика – военная стратегия». Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться практически напрямую, минуя политику (и вопреки ей)»[16].