Научные труды и Публикации
О выдающемся отечественном генштабисте генерале армии Алексее Иннокентьевиче Антонове и некоторых его соратниках
Генерала армии Алексея Иннокентьевича Антонова (1896–1962 гг.) можно назвать одним из наиболее эффективных начальников Генерального штаба РККА в отечественной истории. К сожалению, эта фигура часто остается в тени многих других выдающихся советских полководцев, однако Антонов безусловно может служить образцом для подражания и для современных отечественных генштабистов.
Антонов отличался высоким уровнем образованности. Он окончил гимназию, после которой некоторое время учился на физика-математическом факультете Петербургского университета. Хорошо знал французский язык, что для советских командиров, особенно после изгнания из РККА подавляющего числа дореволюционных офицеров, было весьма редким явлением.
В 1916 г. Алексей Иннокентьевич прошел ускоренный курс обучения в привилегированном Павловском военном училище и в звании прапорщика был зачислен в Лейб-гвардии Егерский полк. Получил боевой опыт и в Первую мировую войну, и в Гражданскую, в том числе проходил службу на штабных должностях в Красной Армии, куда он вступил добровольно. В целом имел солидный послужной список в РККА в межвоенные годы. Успешно окончил в 1931 г. Военную академию имени М.В. Фрунзе. Много внимания Антонов во время учебы уделил различным военно-историческим и военно-теоретическим трудам Клаузевица, Мольтке-старшего, Фоша, Людендорфа, Свечина, Шапошникова, Тухачевского, Триандафилова и др.
В 1936 г. Антонов был направлен на учебу в только что воссозданную Академию генерального штаба; учился на знаменитом «маршальском курсе», из которого вышел ряд крупнейших советских военачальников, обеспечивших самую выдающуюся Победу в мировой истории — Победу нашего народа и наших Вооруженных сил в Великой Отечественной войне.
В числе преподавателей этого курса был и крупнейший отечественный военный теоретик (и педагог) А.А. Свечин, обладавший и огромным практическим опытом. Был среди них и такой крупный деятель отечественной военной науки, как Г.С. Иссерсон, который высоко оценил способности и уровень подготовки Алексея Иннокентьевича [i].
Для работы в Генштабе Антонова рекомендовал Верховному главнокомандующему И.В. Сталину ориентировочно весной 1943 г. начальник Генштаба Красной Армии А.М. Василевский. К лету 1943 г. Антонов стал де-факто руководителем Генштаба Красной Армии (занимая последовательно посты заместителя начальника Генштаба — начальника Оперативного отдела Генштаба, заместителя начальника, первого заместителя начальника Генштаба). Это было связано с тем, что А.М. Василевский часто направлялся И.В. Сталиным на фронт как представитель Ставки Верховного Главнокомандования для координации действий нескольких фронтов.
Перед переводом в Москву Антонов побывал на различных высоких штабных должностях в действующей армии: был начальником штаба ряда фронтов — Южного, Северо-Кавказского, Закавказского, Черноморской группы войск. Генерал армии Сергей Матвеевич Штеменко [ii], соратник Антонова и одна из видных фигур в нашей военной истории 1940–1960 гг., писал об Алексее Иннокентьевиче: «У Верховного Главнокомандующего А.И. Антонов пользовался непререкаемым авторитетом. И я полагаю, что тут не последнюю роль сыграло мужественная прямота Алексея Иннокентьевича, правдивость его докладов, в которых всегда и все строго соответствовало истине, как бы горька она ни была. При необходимости Антонов осмеливался возражать Сталину и уж во всяком случае высказывал свое мнение» [iii].
Алексей Иннокентьевич внес в работу Генштаба высокий уровень организованности, системности, глубокой продуманности предлагаемых решений. Одним из очень важных решений Антонова по организации работы «мозга армии» было то, что он сделал однообразными и более четкими карты, которые готовились офицерами Генштаба по их направлениям [iv]. Карты же были, есть и будут одним из важнейших инструментов военного планирования и управления в целом. В современных условиях — это прежде всего цифровые карты.
Антонов обладал исключительной штабной культурой, опиравшейся на его общую культуру. В этом он был подобен Маршалу Советского Союза Борису Михайловичу Шапошникову, который в годы Великой Отечественной войны возглавлял Генштаб РККА перед А.М. Василевским. Алексей Иннокентьевич был хорошо известен как вежливый и доброжелательный человек по отношению к своим подчиненным, будучи при этом требовательным и строгим начальником, руководителем. Генерал-полковник Н.А. Ломов, близкий соратник Антонова по Генштабу РККА, отмечал его «уравновешенный характер, ровное и тактичное обращение с окружающими». Это все было очень важным для установления в коллективе работников Генштаба Красной Армии «взаимопонимания и подлинно деловых отношений» [v]. В этом отношении Антонов стоит в одном ряду с такими замечательными советскими военачальниками, как маршалы Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский и Борис Михайлович Шапошников, генерал армии Иван Ефимович Петров [vi].
Я родился и вырос в среде офицеров советских Вооруженных сил, где чутко относились к подобным качествам руководителей в силу особой специфики такой довольно жесткой иерархической организации, как армия. Отношение к подчиненным, к товарищам по оружию Антонова, Рокоссовского, Шапошникова, Петрова и ряда других наших крупных военачальников особо выделяло их на фоне многих других советских полководцев, в том числе выдающихся. Последние, несмотря на свои многие достоинства, нередко имели и серьезные недостатки, связанные с их отношением к подчиненным.
Звезда Антонова ярко взошла к середине 1943 г., особенно в период планирования летней кампании этого года, включавшей и грандиозную Курскую битву, которая являлась выдающимся образцом предвидения, стратегического и оперативного планирования, организации боевых действий по обеспечению нашей Победы.
Антонов — это один из ключевых фигур в планировании и в подготовке последующих победоносных наступательных операций Красной Армии против нацистского вермахта, а в 1945 г. и против милитаристской Японии. Несмотря на отмеченный высокий авторитет Антонова у Сталина, по неясным причинам Антонов недолго поработал в должности начальника Генштаба — с февраля 1945 г. по 25 марта 1946 г. Не пишет об этих причинах никто из биографов Антонова, из служивших вместе с ним военачальников.
***
А.И. Антонов не любил проводить большие совещания, считая их малоэффективными, а нередко и показушными. Об этом рассказывал упомянутый выше генерал-полковник Н.А. Ломов, который в годы Великой Отечественной войны занимал пост заместителя начальника Оперативного управления Генштаба Красной Армии, в ходе этой войны преобразованного в Главное оперативное управление Генштаба РККА. Под руководством Антонова Ломов осуществлял многие стратегические разработки Генштаба Красной Армии. Николай Андреевич не раз вспоминал о высочайшем профессионализме Антонова и его человеческих качествах.
Я это запомнил и следовал рекомендациям, примеру Антонова, работая в должности первого заместителя министра обороны РФ, а затем секретаря Совета обороны, затем секретаря Совета Безопасности РФ. Аналогичные рекомендации относительно совещаний с большим числом участников мне давал и Маршал Советского Союза Николай Васильевич Огарков, который в начале 1990-хгг. был советником в Минобороны РФ. (Н.В. Огарков в 1977–1984 гг. занимал пост начальника Генштаба ВС СССР — первого заместителя министра обороны СССР.)
В послевоенное время Ломов несколько лет занимал должность начальника Главного оперативного управления Генштаба ВС СССР, работал под началом С.М. Штеменко, который занимал должность начальника Генштаба ВС СССР в 1948–1952 гг. Завершил генерал-полковник Ломов свою службу в наших Вооруженных силах на посту начальника кафедры стратегии Военной академии Генштаба ВС СССР. После этого он уволился по возрасту и стал работать главным научным сотрудником в отделе военно-политических исследований Института США и Канады АН СССР, где мы с ним и познакомились.
Этот отдел на протяжении ряда лет возглавлял генерал-лейтенант в отставке, профессор Михаил Абрамович Мильштейн — видная фигура в нашей стратегической военной разведке периода Великой Отечественной войны и ряда послевоенных лет. Некоторое время Михаил Абрамович поработал и в оперативной разведке, будучи и.о. начальника разведотдела Западного фронта зимой 1942 г., когда этим фронтом командовал Георгий Константинович Жуков (до его назначения заместителем Верховного главнокомандующего). Михаил Абрамович, хотя и не соприкасался в те годы с А.И. Антоновым, как Ломов, тоже исключительно благожелательно отзывался об Алексее Иннокентьевиче, подчеркивая, что качества тех или иных руководителей быстро становились хорошо известными среди всех генштабистов, включая разведчиков.
Мне, гражданскому человеку, довелось стать преемником М.А. Мильштейна в должности заведующего отделом военно-политических исследований Института США и Канады АН СССР, занимаясь на этом посту углубленным многоплановым анализом «главного вероятного противника» в лице Соединенных Штатов. В этом отделе в разные годы работали такие крупные военные специалисты, как полковники Л.С. Семейко, Р.Г. Тумковский, капитан первого ранга Г.И. Святов, контр-адмирал Б.Д. Яшин и др. Выделялся среди них профессор Военной академии Генштаба ВС СССР, генерал-майор Валентин Вениаминович Ларионов, офицер-фронтовик в Великую Отечественную войну, участник в том числе Курской битвы, один из моих учителей, ставший позднее моим соавтором работ по стратегическому сдерживанию и стратегической стабильности.
Часть из этих военных профессионалов были ушедшими в запас офицерами, часть действующими, прикомандированными к нам специальным приказом руководства Минобороны СССР. Были к нам прикомандированы и ряд сотрудников Первого главного управления (политическая разведка) КГБ СССР, а также опытные работники аналитических структур советского ОПК.
У Ломова, весьма консервативного (в хорошем смысле этого слова) военного профессионала, был собственный взгляд на многие фундаментальные политико-военные вопросы. Он, как и Михаил Абрамович Мильштейн, не питали никаких иллюзий в отношении «главного вероятного противника» в лице США, но и не подходили к оценке его планов, намерений, военной стратегии с позиции каких-либо пропагандистских клише, свойственных многим из тех, кто считал себя аналитиками в этой области.
Ломов и Мильштейн хорошо разбирались в сильных и слабых сторонах американской военной машины. Такими же экспертными знаниями обладали и многие другие сотрудники этого отдела военно-политических исследований, прошедшие основательную школу практической работы в соответствующих подразделениях советского военного ведомства и в ПГУ КГБ. В том числе серьезно занимались мы тогда вопросами анализа угрозы внезапного ракетно-ядерного нападения США на СССР.
Ломов обладал уникальными знаниями в области военного искусства, как стратегии, так и оператики. Был хорошо знаком со многими крупнейшими советскими военачальниками, начиная с маршалов Советского Союза Георгия Константиновича Жукова и Александра Михайловича Василевского. Дружил Николай Андреевич с маршалом бронетанковых войск Павлом Алексеевичем Ротмистровым, одним из наиболее прославленных командующих советскими танковыми армиями. Ротмистров в послевоенные годы много занимался военно-научной работой, плодотворно обращаясь и к урокам истории, в том числе к анализу военного искусства такого опаснейшего противника, как был для нас вермахт. С последним благодаря Ломову мне довелось познакомиться довольно близко. Ротмистров в том числе запомнился мне своими рассказами о драматическом моменте в ходе Курской битвы лета 1943 г., когда он получил боевой приказ о нанесении контрудара по немецкой танковой группировке силами подчиненной ему 5-й танковой армии и приданными ей корпусами. Ротмистров сетовал на то, что ему не дали времени на проведение должной разведки противника, который в тот момент достиг определенных тактических успехов на одном из двух основных направлениях, что грозило его успехом в оперативном масштабе с тяжелыми стратегическими последствиями.
Ломов был автором ряда важных военно-теоретических работ — в том числе о советской военной доктрине, о роли научно-технических достижений в революции в военном деле. Ломов рассказывал, что под руководством С.М. Штеменко послевоенный советский Генштаб унаследовал многое от А.И. Антонова и А.М. Василевского, от Б.М. Шапошникова.
В нашем Генштабе тогда функционировал очень сильный коллектив, в том числе применительно к вопросам стратегического планирования. Важную роль наряду с самим Штеменко и Ломовым играл первый заместитель начальника Генштаба генерал армии Герман Капитонович Маландин, тоже человек высокой штабной и общей военной культуры.
Но в какой-то момент в июне 1952 г. и Штеменко, и Маландин, и Ломов внезапно и одномоментно, в один день, без каких-либо объяснений были сняты со своих должностей и с понижением направлены за пределы Москвы. Как вспоминал Ломов, произошло это сразу же после успешного доклада этих трех генштабистов И.В. Сталину одного из первых планов построения ПВО страны, что становилось все более крупной военно-стратегической задачей ввиду нарастающей угрозы воздушного нападения со стороны США. Николай Андреевич говорил, что после смерти Сталина он, Штеменко и Маландин как-то собрались и размышляли, что стало причиной их удаления из руководства Генштаба. В том числе они пришли к выводу, что выглядели в глазах Сталина вызывавшей недоумения и опасения «слишком дружной командой».
Для Штеменко это была первая, но не последняя опала. Вскоре после смерти Сталина (в марте 1953 г.) Сергей Матвеевич вернулся в Генштаб на должность заместителя начальника. Но после ареста Л.П. Берия (летом 1953 г.) Штеменко был снова снят со своей должности, причем понижен в звании — с генерала армии до генерал-лейтенанта. Третий раз Штеменко был снят уже с должности начальника Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба в 1957 г., вместе с Г.К. Жуковым, который был устранен с поста министра обороны СССР с политическими обвинениями со стороны Н.С. Хрущева и его окружения.
Позднее Штеменко занимал многие высокие должности в наших Вооруженных силах, побывав в том числе на посту начальника Главного организационно-мобилизационного управления (ГОМУ) Генштаба ВС СССР (в здании Генштаба ВС РФ на Фрунзенской набережной имеется памятник Штеменко). Так что Сергей Матвеевич, по-видимому, единственный советский военачальник, возглавлявший в разное время все три главных управления нашего Генштаба.
В 1968 г. Штеменко вторично было присвоено звание генерала армии. Вот такая у Сергея Матвеевича была непростая судьба.
Антонов, в отличие от целого ряда других видных советских военачальников, так и не получил звание Маршала Советского Союза, хотя, по оценкам многих наших авторитетнейших военачальников и военных историков, заслужили этого не меньше, чем те командующие фронтами, которые получили это высшее звание. Но при этом Антонов был награжден «Орденом Победы», едва ли не единственный из генералов армии.
Ломов рассказывал мне, что Г.К. Жуков и А.М. Василевский дважды обращались к И.В. Сталину по вопросу о присвоении Антонову маршальского звания, но оба эти обращения были встречены молчанием. Третий раз они уже не рискнули поставить этот вопрос перед Сталиным. Ломов говорил, что у него есть предположения на счет причин такой неудачи Жукова и Василевского в этом вопросе, но об этом стоит как-нибудь рассказать особо.
[i] Гареев М.А. Полководцы победы и их военное наследие. М.: Изд. ИНСАН, 2003. С. 152–153.
[ii] С Сергеем Матвеевичем мне довелось познакомиться в юношеские годы, побывав у него дома в квартире генеральского дома на Садово-Кудринской улице (его сын Сергей учился со мной в одной классе в московской средней школе № 114). Встреча со Штеменко была короткой, но оставила на меня неизгладимое впечатление.
[iii] Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Кн. 1. М.: Воениздат, 1975. С. 173.
[iv] Гареев М.А. Указ. соч. С. 161.
[v] Ломов Н.А. Вся жизнь — служение народу // Красная Звезда, 15.09.1976.
[vi] В современной нашей истории таким отношением к подчиненным славился генерал армии Виктор Петрович Дубынин, возглавивший Генштаб ВС РФ в 1992 г. То же самое можно сказать и о генерале армии Михаиле Петровиче Колесникове, преемнике Дубынина по посту начальника Генштаба ВС РФ.
Академик РАН А.А. Кокошин о «стратегическом жесте» в политике сдерживания
«Решение комплексных задач стратегического сдерживания с учетом происходящих в мире коренных изменений в политико- военных отношениях и системе обеспечения международной безопасности требует от руководства России не только уделять особо пристальное внимание материально-техническим вопросам стратегического ядерного и неядерного сдерживания, активно парировать появляющиеся новые угрозы национальной безопасности, в том числе принимая упреждающие меры. Для «поддержания в тонусе» другой стороны необходимы «стратегические жесты» (по выражению выдающегося отечественного военного теоретика и историка А.А. Свечина).
Такие «стратегические жесты» необходимо осуществлять, опираясь на основательное знание механизмов принятия решений оппонентами, традиций их политических культур, на понимание индивидуальной и групповой психологии их лидеров и др. В числе таких «жестов» — учения с участием тех или иных компонентов СЯС, демонстрации испытаний МБР и БРПЛ, новых типов боевых блоков, крылатых ракет большой дальности, полеты стратегических бомбардировщиков в определенных районах, демонстрация способности стратегических подводных ракетоносцев действовать в районах с особо сложными условиями навигации, снижающими возможность их поиска, обнаружения и уничтожения противолодочными силами другой стороны, и т.п. Каждый из подобных шагов должен быть оценен в том числе с точки зрения воздействия на общую (общесистемную) и региональную (субсистемную) стратегическую стабильность».
«Совокупность подобных «жестов» (опирающихся прежде всего на реальные научно-технические результаты) призвана создать в глазах профессионального наблюдателя другой стороны желаемую для нас картину для решения задач обеспечения национальной безопасности России».
Кокошин А.А. Вопросы стратегического ядерного и неядерного сдерживания в политике национальной безопасности России
Академик РАН, РАРАН и АВН А.А. Кокошин о взаимодействии идеологии, политики и военной стратегии
«История знает немало примеров сильнейшего влияния идеологии на политику, продолжением которой явилась война. Известны случаи и почти непосредственного воздействия идеологии на военную стратегию, которая, как уже отмечалось выше, должна находиться в подчинении у политики. Идеологическое воздействие нередко недоучитывалось теми, кто должен был бы оценивать всю совокупность факторов, оказывающих влияние на принятие военно-стратегических решений.
Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология. Последняя в общественном сознании основана преимущественно на формируемых поколениями слабо структурированных, полуинтуитивных представлениях об окружающем мире и о самих себе, а также находится под воздействием целенаправленных усилий пропаганды.
Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться напрямую, минуя политику (и вопреки политике). Например, идеологические постулаты ВКП(б) накануне Великой Отечественной войны привели к таким уставным положениям для Красной Армии, в которых делалась ставка исключительно на наступательную военную стратегию (оборона допускалась только в оперативном и тактическом масштабах). А требования политики вынуждали И.В. Сталина не начинать превентивную войну против Германии.
«Раздрай» между идеологией и политикой, выразившийся в идеологизированной военной стратегии, привел к тому, что даже концептуально ни Вооруженные силы, ни высшее военное командование, ни государственное (партийное) руководство СССР накануне 22 июня 1941 г. не были толком готовы, о чем уже говорилось выше в этой книге, ни к стратегическим наступательным действиям (превентивная война), ни к долговременной или даже к кратковременной стратегической обороне»[1].
[1] Кокошин А.А. Вопросы прикладной теории войны. Второе издание. М.: ВШЭ, 2019. С. 140–141.
А.А. Кокошин о теоретических аспектах взаимоотношений политики и идеологии
«В современных мирополитических исследованиях вопросы соотношения политики и идеологии (идеологии как таковой и политической идеологии) рассмотрены явно недостаточно; более того, в отечественной общественно-политической мысли часто происходит смешение этих двух сфер, что представляется неверным»[1].
«В идеологии выражаются мировоззрения, ценности, экономические интересы политических элит, различных политических партий, движений и т. п., в том числе выступающих в качестве субъектов политики, а также мирополитических процессов. Идеология может включать в себя различные политические символы, социальные или политические утопии и мифы»[2].
«Что касается политической идеологии, то, выражая интересы отстаивающих ее сил, она прежде всего функционализируется и строится для достижения конкретных политических целей. Одной из важных является мобилизационная функция: политическая идеология способствует объединению и консолидации социальных групп и индивидуумов вокруг определенных идей и лозунгов и многом задает направленность их политической деятельности»[3].
«Необходимо различать формализованную идеологию и неформализованную. Формализованная идеология фиксируется в определенных «догматах веры» (прежде всего в программах и уставных документах партии в государствах с однопартийной системой «де-факто» или «де-юре»)»[4].
«Наличие формализованной идеологии было бесспорным в КПСС и в целом в СССР. Ее фиксировали программы партии, решения партийных съездов, пленумов ЦК КПСС, выступления Генерального секретаря ЦК партии и ряда других высших партийных руководителей»[5].
«Формализованная идеология наличествовала и наличествует у коммунистической партии Китая. Она находит свое отражение в решениях съездов КПК, выступлениях партийно-государственного руководства КНР. С приходом к власти Ху Цзиньтао ряд авторитетных российских специалистов отмечают явный рост активности идеологической работы в КПК. В эту официальную идеологию причудливым образом вплетен целый ряд положений конфуцианства»[6].
«В числе средств пропаганды определенной идеологии традиционно большую роль играет искусство; с 1920-х годов первое место в этом отношении занимает кинематограф. В США, где формализованная идеология традиционно более размыта, именно в продукции голливудских киностудий просматриваются многие черты доминирующей в этой стране идеологии (в частности, направленной на формирование устойчивого патриотического чувства, уверенности в безграничных возможностях инициативной личности и чувства общеамериканского национального единства, независящего этнической или расовой принадлежности гражданина страны или принадлежности его к тем или иным слоям общества»[7].
«Неформализованная идеология (часто полуосознанная как политическим классом, так и, тем более, обществом в целом) – это устойчиво существующие в массовом сознании, формируемые поколениями, часто интуитивные, слабо структурированные взгляды на мир, в том числе в виде определенных социально-политических стереотипов, даже социально-политических инстинктов и мифов. Особенностью неформализованной идеологии можно считать наличие в ней противоречивых элементов (а во многих случаях, с точки зрения логики и рационального подхода, – прямо исключающих друг друга)»[8].
«Политические мифы – порядок их формирования, их воздействие на общественное сознание и поведение масс (особенно в условиях конфликтных и кризисных ситуаций) – в последние несколько десятилетий стали предметом многих исследований в области социальной и политической психологии, а также политологии. Вербальный носитель мифа – мифологема – принадлежит к ключевым знакам политического дискурса. Будучи специально разработан и внедрен в общественное сознание, миф вполне способен превратиться в операционный инструмент практической политики для достижения той или иной политической цели (в том числе для построения определенного семантического ряда)»[9].
«Но вот что интересно отметить. Политики являются творцами мифов и одновременно – субъектами воздействия мифов, созданных как и до них, так и в период их становления и активной деятельности. Политик может стать «жертвой» мифов (одного из важнейших инструментов политики и идеологии), созданных для обслуживания его деятельности, для решения его целей и задач»[10].
«С учетом наличия в идеологии двух указанных компонентов – формализованного, формирующегося на рациональной, в том числе на научной основе, и неформализованного – вряд ли можно сводить идеологию, как уже отмечалось, к эмоциональному началу (как об этом писал Э. Фромм). Тем не менее эмоциональный, иррациональный и, соответственно, трудно поддающийся учету компонент идеологии, как правило, весьма значителен. Как показывают многие современные исследования, иррациональное в суждениях и действиях человека формируется прежде всего в результате работы подсознания, которая проходит стихийно, во многом по еще не познанным закономерностям»[11].
«Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология, носить более операционный характер. Соответственно, более операционный характер имеют и политические идеи, конгломерат которых и может формировать политическую идеологию»[12].
«Вряд ли можно столь однозначно говорить о том, что идеология определяет цели политики; но она, безусловно, оказывает серьезное влияние на цели последней. Однако целеполагание в политике, в том числе в мирополитической сфере, в те или иные конкретные исторические моменты часто совершается без какого-либо четкого увязывания этого процесса с доминирующими идеологическими установками»[13].
«Можно говорить о высокой степени идеологизированности политики или о некоторой дистанцированности между политикой и идеологией (в профессиональной политической среде чрезмерная идеологизированность того или иного политика считается, как правило, его недостатком, а в ряде случаев и опасным свойством).
Обоснованным является мнение о том, что при гиперидеологизации политики политические лидеры не в состоянии адекватно воспринимать происходящие в обществе изменения и эффективно решать жизненно важные проблемы. Это наглядно проявилось в деятельности многих советских руководителей»[14].
«Идеология может оказывать влияние на выбор средств реализации политики; опять же глубина, масштабы влияния идеологии на определение средств (и методов) политики во многом зависят от степени идеологизации политики. В частности, это касается и степени упования на использование военной силы, на то, как оно обосновывается, в том числе с моральной точки зрения.
Изучение и учет различий между идеологией и наукой, политикой и наукой, а также пропорций в треугольнике «наука – идеология – политика» также важны для плодотворного политологического анализа»[15].
«Идеологизированная внешняя политика может предполагать и высокую степень идеологизации военной стратегии. Тем самым деформируются оптимальные взаимоотношения по линии «политика – военная стратегия». Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться практически напрямую, минуя политику (и вопреки ей)»[16].
[1] Кокошин А.А. Политика как общественный феномен. Формы и виды политики, ее акторы, взаимоотношения с идеологией, военной стратегией и разведкой. Издание третье, исправленное и дополненное. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. С. 84.
[2] Там же.
[3] Там же.
[4] Там же. С. 85.
[5] Там же.
[6] Там же. С. 85–86.
[7] Там же. С. 86.
[8] Там же.
[9] Там же. С. 87.
[10] Там же.
[11] Там же.
[12] Там же. С. 87–88.
[13] Там же. С. 88.
[14] Там же.
[15] Там же. С. 88–89.
[16] Там же. С. 89
Академик РАН А.А. Кокошин о публичных политиках, технократах и бюрократии
«Технократию следует рассматривать в современных условиях прежде всего как общественно-политический, социокультурный и социоэкономический феномен, а не как идеологию или какое-то политическое движение, как это имело место в прошлом. Неправомерно говорить о том, что технократы должны играть доминирующую роль в системе экономической, а тем более политической власти, как это, например, постулировали некоторые идеологи технократии на Западе в 1920–1930-е годы. Но технократия не должна находиться и на глухой периферии принятия решений в области промышленно-экономического развития, обеспечения здоровья нации, по вопросам обороны, в решении крупных экологических проблем и др.»[1].
«Мировой опыт показывает, что технократы могут входить в состав правительств, парламентов, играя важную роль в рационализации и оптимизации процессов принятия решений. И вообще, каких-то непреодолимых барьеров между публичными политиками и технократами, между чиновниками (бюрократами) и технократами нет. История знает немало случаев, когда технократы становились публичными политиками или частью высшей бюрократии. Были и случаи, когда публичные политики «вливались в ряды» технократов»[2].
«Технократия требует к себе социологического отношения, аналогичного отмеченному выше веберовскому подходу к бюрократии; к сожалению, веберовское понимание бюрократии, в свою очередь, далеко еще не укоренилось в нашем общественном сознании, в том числе в сознании нашего «политического класса» и работников СМИ. Вспомним, что Макс Вебер, один из отцов-основателей современной социологии и политологии, в своей теории государства определил концепцию бюрократии как наиболее действенного механизма социального управления. И альтернативы бюрократии (в сочетании с системой политической демократии, с эффективным парламентом и сильными, самоорганизующимися политическими партиями, контролирующими, корректирующими бюрократию) на обозримую перспективу нет. Вопрос только в том, какого качества эта бюрократия должна и может быть в нашей стране»[3].
«К технократам можно отнести ученых-естественников и часть обществоведов, оперирующих наиболее структурированными знаниями в области социологии, психологии, экономической науки, политологии, которые так или иначе участвуют в подготовке и принятии решений по крупным вопросам экономического и социального развития страны, по вопросам обеспечения обороноспособности, госбезопасности страны; руководителей научно-исследовательских институтов; руководителей компаний, производящих наукоемкую продукцию»[4].
«Одним из основных инструментов мышления технократов служит использование системного подхода, принятие в явной и неявной форме теории больших систем. Этот подход, отработанный изначально применительно к сложным техническим и человеко-машинным системам, в полной мере (разумеется с рядом поправок и оговорок) может быть применен и к общественным явлениям»[5].
«Значительному числу публичных политиков часто нужен краткосрочный «пиар-эффект», который может не совпадать с необходимым содержательным результатом. Технократ же, как правило, может руководствоваться более долгосрочными взглядами на ту или иную проблему, внося одновременно системную логику в принятие решений – политических, экономических и по социальным вопросам. В силу этого немаловажную роль в современном развитом обществе, в современной экономике призваны играть технократы с таким общественно-научным «бэкграундом», которые способны обеспечивать долговременное (долгосрочное) планирование и проектирование, программирование, компенсируя «заточенность» подавляющего большинства политиков, предпринимателей, менеджеров на ситуативный подход к принятию решений. Мировой и отечественный опыт убедительно показал, что патриотическая технократия, руководствующаяся национальными интересами, может успешно противостоять как либеральному фундаментализму, так и социальному популизму»[6].
[1] Кокошин А.А. Политика как общественный феномен. Формы и виды политики, ее акторы, взаимоотношения с идеологией, военной стратегией и разведкой. Издание третье, исправленное и дополненное. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. С. 95.
[2] Там же. С. 102.
[3] Там же. С. 102–103.
[4] Там же. С. 98–99.
[5] Там же. С. 99.
[6] Там же. С. 99.
