Научные труды и Публикации

Российская академия наук о достижениях академика А.А. Кокошина к его 80-летнему юбилею

         Академик РАН А.А. Кокошин — видный государственный и военный деятель России, выдающийся ученый в области истории и теории международных отношений, политико-военных проблем национальной безопасности России, политологии. Один из крупнейших специалистов по проблемам устойчивости военно-стратегического равновесия (стратегической стабильности) и стратегического ядерного и неядерного сдерживания. В сфере его научных интересов: тенденции и перспективы развития современной системы мировой политики, исследование закономерностей развития взаимоотношений между гражданской и военной техносферой, вопросы истории и теории войн и вооруженных конфликтов.

Андрей Афанасьевич Кокошин родился 26 октября 1945 года в Москве, в семье офицера-фронтовика, участника Парада Победы 1945 года.

Перед поступлением в вуз работал токарем в Опытном конструкторском бюро, возглавляемом выдающимся отечественным авиаконструктором А.С. Яковлевым. В 1963 году окончил среднюю школу рабочей молодежи с золотой медалью.

В 1969 году окончил факультет приборостроения МВТУ (МГТУ) им. Н.Э. Баумана по специальности «радиоэлектронные устройства».

В студенческие годы входил в команду олимпийского резерва сборной СССР по академической гребле, дважды был серебряным призером молодежного первенства СССР, один раз — бронзовым призером.

В 1973-1992 гг. — в Институте США и Канады АН СССР (ИСКАН): аспирант, младший научный сотрудник, ученый секретарь, зав. отделом, заместитель директора Института.

В 1970-х гг. дважды избирался в состав Центрального комитета (ЦК) ВЛКСМ, был заместителем председателя Совета молодых ученых ЦК ВЛКСМ. Лауреат премии Ленинского комсомола в области науки.

В эти годы играл за московский «Локомотив» в регби, избирался президентом Федерации регби СССР (1990-1991 гг.).

В 1972 году защитил диссертацию на соискание степени кандидата исторических наук. В 1981 году защитил диссертацию на соискание степени доктора исторических наук.

Как заместитель директора курировал работу отдела военно-политических исследований ИСКАН и лаборатории искусственного интеллекта и математического моделирования. Вел междисциплинарные исследования в интересах обороны и безопасности Советского Союза с привлечением ученых и специалистов в области общественных, естественных и технических наук. Активно взаимодействовал со структурами Генштаба Вооруженных сил СССР и Военно-промышленной комиссией при Совмине СССР.

Многие разработки А.А. Кокошина такого рода велись под руководством выдающегося отечественного ученого-физика и крупнейшего организатора науки вице-президента АН СССР Е.П. Велихова, ведавшего в советской Академии наук оборонными исследованиями. Под руководством А.А. Кокошина лабораторией искусственного интеллекта и математического моделирования ИСКАН были разработаны компьютерные модели стратегического сдерживания и стратегической стабильности (с учетом фактора потенциальной широкомасштабной ПРО США), переданные вскоре для дальнейшего применения в Генеральный штаб ВС СССР. А.А. Кокошин был «правой рукой» Е.П. Велихова в разработке концепции и проектов «асимметричного ответа» на программу президента США Р. Рейгана «Стратегическая оборонная инициатива» (СОИ) по созданию широкомасштабной ПРО США с космическими эшелонами. Советский «асимметричный ответ» предусматривал комплекс сравнительно менее затратных мер по нейтрализации потенциального эффекта такой американской системы для обеспечения эффективного комплекса сил, средств и мер стратегического сдерживания в политике национальной безопасности нашей страны. Многими специалистами разработки концепции и конкретных проектов «асимметричного ответа» считается крупным научно-прикладным достижением.

Позднее А.А. Кокошину пришлось заниматься реализацией конкретных проектов «асимметричного ответа» в практическом плане, находясь на различных государственных должностях.

Идеи «асимметричного ответа» выглядят весьма актуальными в свете продвижения президентом США Д.Трампом проекта широкомасштабной ПРО с космическими эшелонами «Золотой купол».

В 1992-1997 гг. – А.А. Кокошин на посту первого заместителя министра обороны РФ. В 1997-1998 гг. — государственного военного инспектора – секретаря Совета обороны РФ, затем секретаря Совета безопасности РФ. В Минобороны РФ А.А. Кокошин ведал военно-технической и военно-промышленной политикой и отношениями с государственными органами власти РФ. Им была создана эффективная система управления формирования и реализации Государственной программы вооружений и Государственного оборонного заказа, с должным взаимодействием подчиненных непосредственно ему структур со структурами Генштаба Вооруженных сил (ВС) РФ, с главкоматами видов ВС РФ и командованиями родов войск. Был одним из основных разработчиков федеральных законов «Об обороне», «О государственном оборонном заказе» и «О мобилизационной подготовке и мобилизации РФ».

А.А. Кокошин на посту первого заместителя министра обороны РФ сумел установить эффективные рабочие отношения с начальниками Генерального штаба того периода генералами армии В.П. Дубыниным, М.П. Колесниковым, А.В. Квашниным, главкомами видов Вооруженных сил РФ генералами армии П.С. Дейнекиным, В.А. Прудниковым, В.М. Семеновым, И.Д. Сергеевым, адмиралом флота Ф.Н. Громовым.

В 1990-е годы чрезвычайно трудно было решать все ключевые проблемы технического оснащения Вооружённых Сил: радикально сокращались расходы на оборону, шла обвальная деиндустриализация, погибло много промышленных производств, от которых зависит ОПК. В значительной степени было разрушено управление оборонно-промышленным комплексом. Сотни и тысячи предприятий отечественного ОПК фактически напрямую замкнулись на структуры Минобороны России, подчинявшиеся непосредственно А.А. Кокошину.

В этих тяжелейших условиях А.А. Кокошину и группе его единомышленников сверхусилиями удалось сохранить системообразующую часть отечественного оборонно-промышленного комплекса, его сложнейшие многоуровневые кооперационные цепочки. Во многом за счет этого наш ОПК успешно развивался в последующие десятилетия.

А.А. Кокошин курировал создание многих важнейших систем вооружений. Среди них — межконтинентальные баллистические ракеты «Тополь-М» и «Ярс», новый фронтовой бомбардировщик «Су-34», стратегический подводный ракетоносец проекта «Борей», малошумные многоцелевые атомные подводные лодки, ударные вертолеты «Ми-28Н», Ка-50 и «Ка-52», высокоточные дальнобойные крылатые ракеты «Х-101» и «Х-102», система космической навигации «ГЛОНАСС», система противоракетной обороны «А-135», ракетный комплекс оперативно-тактического назначения «Искандер» (без которого не было бы гиперзвукового «Кинжала»), реализацию комплексных целевых программ электроники двойного назначения «Интеграция-СВТ», «Багет» и др. Одним из результатов реализации программы «Интеграция-СВТ» стало создание серии высокопроизводительных отечественных микропроцессоров «Эльбрус», которые производятся и используются в России и в современных условиях.

А.А. Кокошиным было принято решение о продолжении работ по гиперзвуковому планирующему крылатому блоку для перспективных межконтинентальных баллистических ракет, что в современных условиях реализовалось в системе «Авангард».

Благодаря усилиям А.А. Кокошина и его единомышленников Вооруженные силы в те и последующие годы были оснащены крылатыми ракетами большой дальности «Калибр», зенитно-ракетными комплексами С-400, зенитным ракетно-пушечным комплексом «Панцирь», новейшими средствами радиоэлектронной борьбы, разведки и целеуказания и др.

С именем А.А. Кокошина в период его пребывания на этих постах связывают создание самого мощного в мире тяжелого атомного ракетного крейсера «Петр Великий». Совместно с главой Роскосмоса Ю.Н. Коптевым А.А. Кокошин в 1998 году добился принятия решения о создании баллистических ракет «Синева» для стратегических подводных ракетоносцев проекта 667БДРМ «Дельфин», что позволило сохранить в боеготовом состоянии в несколько наиболее сложных лет морскую составляющую стратегических ядерных сил России.

А.А. Кокошин активно боролся за формулирование и реализацию национальной промышленной политики России. Он подчеркивал необходимость формирования мощных отечественных компаний, состоящих из предприятий, заводов, НИИ, КБ со значительной степенью вертикальной интеграции, разрабатывающих и выпускающих финишную продукцию, как военную, так и гражданскую. Он вместе с Е.П. Велиховым подготовил президентский Указ о производстве на северодвинском «Севмашпредприятии» наряду с атомными подводными лодками платформ для освоения арктического шельфа, в результате чего была построена гигантская буровая платформа «Приразломная», эксплуатируемая и в настоящее время. Этот проект был очень важным фактором в сохранении «Севмашпредприятия», как центра атомного подводного судостроения.

Находясь на посту секретаря Совета безопасности России, за короткий срок превратил аппарат Совета безопасности в эффективную организацию, которая успешно координировала деятельность силовых структур. Как секретарь Совета безопасности РФ А.А. Кокошин разработал и утвердил у Президента РФ (1998) документ «Основы (концепция) государственной политики РФ по военному строительству до 2005 года», которые охватывали все российские силовые структуры. Руководил подготовкой решений Совета безопасности РФ и Президента РФ июля 1998 г. по вопросам ядерной политики России, которая предусматривала развитие трехкомпонентной структуры стратегических ядерных сил РФ (ядерной «триады»), нестратегического ядерного оружия, развитие ядерного оружейного комплекса России, системы предупреждения о ракетном нападении и др. Данные решения на многие годы вперед определили это столь важное направление обеспечения национальной безопасности и обороноспособности России.

А.А. Кокошин активно и плодотворно взаимодействовал с такими выдающимися лидерами отечественного ОПК как Б.В. Бункин, Г.А. Ефремов, Д.И. Козлов, Д.Г. Пашаев, А.И. Савин, И.Д. Спасский, Ю.А. Трутнев, Е.А. Федосов, А.Г. Шипунов, А.Н. Шулунов и др.

Во внешнеполитической сфере А.А. Кокошин зарекомендовал себя активным противником расширения НАТО на Восток, сторонником глубокого и многопланового партнерства с Индией и Китаем. Он был едва ли не главным проводником идеи «треугольника» Россия — Китай — Индия.

В 1987 году избран член-корреспондентом АН СССР по Отделению экономики при активной поддержке ряда крупнейших ученых в области естественных наук, академик РАН c 2006 года — по Отделению общественных наук.

Действительный член государственной Российской академии ракетно-артиллерийских наук, общественных российской Академии социальных наук, Академии военных наук.

В 1998-1999 гг. — и.о. вице-президента РАН: в его обязанности входила координация работы РАН по проблемам национальной безопасности России.

В 2009-2017 гг. был академиком-секретарем Отделения общественных наук РАН. В этом качестве много внимания в том числе уделял взаимодействию ученых РАН разного профиля по таким проблемам как развитие информационных технологий и биотехнологий и их воздействие на экономику, социум, военную сферу.

В 2003-2019 гг. — декан-организатор факультета мировой политики МГУ им. М.В. Ломоносова. С 2019 года — заместитель научного руководителя Научно-исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ).

Депутат Государственной Думы 3-го, 4-го, 5-го созывов. В депутатской деятельности был заместителем председателя Комитета по промышленности, строительству и наукоемким технологиям, первым заместителем председателя Комитета по науке и наукоемким технологиям, председателем Комитета по делам Содружества Независимых Государств и связям с соотечественниками.

Активно участвовал в создании и развитии ЕврАзЭС, ОДКБ, Таможенного союза России, на протяжении многих лет был членом Парламентского Собрания Союза Беларуси и России.

Как депутат Госдумы А.А. Кокошин занимался реставрацией памятников культурно-исторического наследия в Ярославской области, среди них — Успенский собор в Кремле Ростова Великого, Собор Св. Петра и Павла в Ярославле, Спасо-Яковлевский монастырь в Ростове Великом и др.

А.А. Кокошин является инициатором и одним из разработчиков Федерального закона «О почетном звании «Город воинской славы»», был соавтором закона «О внесении изменений в Федеральный закон «О противодействии терроризму», соавтор поправок к закону «О ратификации Договора между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений» и др.

В 2001 году А.А. Кокошин был определен одним из руководителей Межведомственной рабочей группы по международным вопросам, созданной решением Президента РФ В.В. Путина. В состав этой рабочей группы, действовавшей в рамках Госсовета РФ, вошли заместители руководителей таких российских структур, как МИД, ФСБ, СВР, Минобороны и Минэкономики. Рабочей группой были сделаны важные выводы о характере международной обстановки на среднесрочную перспективу, отработан ряд предложений для стратегии национальной безопасности России в международной сфере; они были представлены в нескольких докладах Президенту В.В. Путину и Совету Безопасности РФ.

В 1990-е — 2000-е гг. А.А. Кокошин первым провозгласил формулу стратегического неядерного сдерживания в военной политике России в дополнение к ядерному сдерживанию. В 2014 году неядерное стратегическое сдерживание стало составной частью официальной российской военной доктрины.

В 2008 году А.А. Кокошин совместно с академиками РАН Е.П. Велиховым и В.Б. Бетелиным обосновал и предложил Правительству России национальную программу по развитию суперЭВМ.

Автор более 200 научных трудов, в том числе 28 монографий (из них 10 в соавторстве). Многие труды опубликованы в КНР, США, Великобритании, Франции, Германии, Индии, Швейцарии, Венгрии и других странах. Среди наиболее известных в научном и экспертном сообществе работ труды, написанные индивидуально или в соавторстве: «Прогнозирование и политика», «Космическое оружие: дилеммы безопасности», «Армия и политика. Эволюция советской военно-политической и военно-стратегической мысли (1918-1991)», «Военно-морской флот России. Из юбилейного трехсотого — взгляд в прошлое и будущее», «Промышленная политика и национальная безопасность», «Ядерные конфликты в XXI веке», «Стратегическое управление: теория, исторический опыт, сравнительный анализ, задачи для России» (издана также в КНР в 2005 на китайском языке), «Политология и социология военной стратегии» (три издания, издана также в КНР на китайском языке), «Проблемы обеспечения стратегической стабильности: Теоретические и прикладные вопросы» (издана также в КНР на китайском языке), «Макроструктурные изменения в системе мировой политики до 2030 года», «Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин», «Вспоминая Макиавелли», «Стратегическое ядерное и неядерное сдерживание в обеспечении национальной безопасности России» (издана также в КНР на китайском языке), «Вопросы эскалации и деэскалации кризисных ситуаций, вооруженных конфликтов и войн», «О контурах формирующейся центросиловой структуры системы мировой политики», «Вопросы прикладной теории войны» и др.

В своем построении теории войны А.А. Кокошин рассматривает войну как продолжение политики, как состояние общества и определенного сегмента мировой политики, как столкновение двух (или более) государственно-политических структур (или негосударственных структур, сил); война, как задача управления и др.

А.А. Кокошиным определены основные характеристики макроструктурных изменений в системе мировой политики в условиях развивающейся многополярности; разработаны вопросы методологии прогнозирования в интересах национальной безопасности страны, определены параметры обеспечения реального суверенитета для России в современном мире. Им разработаны теоретические и прикладные проблемы стратегического управления (руководства) в политико-военной сфере; сформулировано понятие «стратегической культуры». А.А. Кокошин разработал «лестницу эскалации» войн и вооруженных конфликтов в современных условиях (в том числе в соавторстве с генералами Ю.Н. Балуевским, В.И. Есиным и А.В. Шляхтуровым).

Большое внимание привлек подготовленный под его руководством доклад «Сценарии развития Восточной Сибири и российского Дальнего Востока в контексте политической и экономической динамики Азиатско-Тихоокеанского региона до 2030 года».

А.А. Кокошиным определены критерии и параметры устойчивости военно-стратегического равновесия с учетом комплекса факторов — политико-военных, экономических, инженерно-технических, оперативно-стратегических и др. Он разработал типологию ядерных конфликтов в международных отношениях ХХ-XXI веков, дал рабочее определение «ядерного конфликта».

Важным вкладом в развитие политической науки стало определение А.А. Кокошиным закономерностей взаимосвязи идеологии, политики и военной стратегии.

Особое место в научной работе А.А. Кокошина занимает многолетнее изучение отечественного военно-теоретического наследия, особенно творчества такого выдающегося российского и советского военного теоретика как А.А. Свечин, которого А.А. Кокошин доказательно позиционирует как более крупную фигуру, чем Карл фон Клаузевиц.

Директор Института перспективных стратегических исследований НИУ ВШЭ, заведующий кафедрой международной безопасности факультета мировой политики МГУ имени М.В. Ломоносова.

Член Президиума РАН, член Бюро Отделения общественных наук РАН.

Член Научного совета по исследованиям в области обороны РАН, член Научного совета РАН «Информационная безопасность».

Член Президиума Научно-экспертного совета (НЭС) Совета безопасности РФ, руководитель Комитета по проблемам стратегического планирования НЭС СБ РФ.

Почетный Президент Ассоциации историков Второй мировой войны имени профессора О.А. Ржешевского.

Член Общественного совета при Следственном комитете РФ.

Главный редактор журнала «Вестник Московского университета. Серия 25. Международные отношения и мировая политика», член редколлегии/редсовета журналов «Вестник МГИМО Университета», «Общественные науки и современность», «Проблемы национальной стратегии» Российского института стратегических исследований, «Россия в глобальной политике».

Награжден орденом «Знак Почета», орденом Почета, орденом Дружбы народов, орденом Дружбы, орденом «За заслуги перед Отечеством» IV и III ст., орденом Александра Невского, ведомственными наградами Совета безопасности РФ, Минобороны РФ, ФСБ РФ, Следственного комитета РФ и др., орденами Русской православной церкви, знаком Госдумы ФС РФ «За заслуги в парламентаризме» и др.

В связи с 80-летием 26 октября 2025 года А.А. Кокошин получил поздравления от Президента России В.В. Путина, Президента РАН Г.Я. Красникова и многих других членов нашей Академии, от министра иностранных дел С.В. Лаврова, директора СВР, председателя Российского исторического общества С.Е. Нарышкина, целого ряда лидеров отечественного ОПК и российских военачальников, своих многочисленных учеников, коллег по академической гребле и регби.

https://www.ras.ru/news/shownews.aspx?id=91965812-222f-44b9-8683-75045ddd3d90#content

О выдающемся отечественном военном теоретике А.А. Свечине, его жизни, наследии, вкладе в нашу Победу в Великой Отечественной войне

Отечественные военно-научные и военно-исторические исследования 1920–1930-х гг. представляют собой мощный пласт знаний, во многом уникальных в истории ХХ в. Можно без преувеличения говорить о том, что в этот период мы обладали самой передовой в мире мыслью в этих областях. Эти знания стали возвращаться в наш научный оборот лишь несколько десятилетий спустя. Причем этот процесс не завершился до сих пор — он шел и идет неравномерно и нередко не оптимальным образом.

Нужно учиты­вать, что с тех пор целый ряд направлений общественных наук, разумеется, значительно продвинулся вперед, среди них — социология, политология, психология, историческая наука и др. Прогресс особенно виден в инструментарии исследований, применяемом в этих отраслях науки. Но нередки случаи топтания на месте или даже отката в научных исследованиях — по сравнению с теми же 1920–1930-ми гг.

В 1920–1930-е гг. имели место весьма содержательные публикации результатов исследований большого числа советских военных ученых и специалистов, военачальников, шли активные дискуссии по актуальным и перспективным военно-историческим и военно-теоретическим проблемам, что создавало особую творческую атмосферу в наших Вооруженных силах. Такая творческая атмосфера была, к сожалению, на десятилетия утрачена после массовых репрессий в 1937–1939 гг. в отношении высшего и старшего командного состава РККА, РККФ, многих военных ученых и специалистов.

Отечественные военные ученые того времени, как правило, были прекрасными педагогами и воспитателями. В полной мере это относится к такой гигантской фигуре, как Александр Андреевич Свечин (1878–1938). Подвижнический труд советских военных ученых и преподавателей военных академий того периода оказался не напрасным. Они внесли свой большой вклад в нашу выдающуюся Победу над нацистской Германией.

Большинство из них были непревзойденными стилистами с высочайшей культурой русского языка, что позже было во многом утрачено на десятилетия — в том числе за счет широкого распространения начетничества, идеологических штампов, обеднения языка исследований.

Александр Андреевич был профессиональным военным, прошел две большие войны (Русско-японскую и Первую мировую), окончил Николаевскую академию Генерального штаба. У Свечина — как в царской армии, так и в РККА — был богатый опыт и строевой командной службы, и штабной, в том числе опыт разведывательной работы (тогда говорили «разведочной»).

А.А. Свечин родился в Одессе 17 (29) августа 1878 г. в семье генерала русской армии. Год рождения Александра Андреевича — это последний год Русско-турецкой войны, в которой Российская империя одержала победу, но ее политические плоды оказались значительно более скромными, нежели военные результаты. А.А. Свечин окончил семь классов 2-го кадетского корпуса Санкт-Петербурге. Именно там Свечин хорошо освоил два языка — немецкий и французский. После кадетского корпуса последовали 2 класса в Михайловском артиллерийском училище (по 1-му разряду).

20 декабря 1895 г. (1 января 1896 г.) Свечин был произведен в унтер-офицеры. Свое первое офицерское звание (подпоручик) он получил 13 (25) августа 1897 г. и был назначен в 46-ю ар­тиллерийскую бригаду (вскоре она была переименована в 43-ю бригаду). В ней он служил в должностях помощника заведую­щего бригадной учебной командой, дивизионного адъютанта, помощника начальника бригадной учебной команды (г. Виль­но, мест. Ораны). 28 августа (9 сентября) 1899 г. Свечин был произведен в поручики. Артиллерийское образование давало ему преимущество перед многими сверстниками, избравши­ми военную стезю. Артиллерийское дело требовало математических знаний, более серьезного понимания техники, чем подготовка пехотного, а тем более кавалерийского офицера. 1899 год — это год появления в «Артиллерийском журнале» первого из известных на сегодня научно-литературных опытов А.А. Свечина по итогам артиллерийского сбора в Оранах[i].

Глубокое и тонкое понимание значения артиллерии как в военной истории, так и в современных войсках будет пронизывать многие труды Свечина. Это отличало его от многих других отечественных военных историков и теоретиков, таких как, например, Михаил Иванович Драгомиров (1830–1905). Можно с уве­ренностью говорить о том, что учеба в Михайловском артиллерийском училище и служба в артиллерии в немалой степени способствовали формированию у Свечина научного мышле­ния. Артиллерийское дело в России имело давнюю традицию, особенно развиваясь со времен Петра Великого (во многом благодаря усилиям такого выдающегося соратника Петра, как генерал-фельдцейхмейстер Якова Вилимовича Брюса). В большинстве войн и сражений русской армии XVIII и XIX вв. артиллерия имела гораздо большее значение, чем об этом писали многие историки[ii].

27 мая (9 июня) 1903 г. А.А. Свечин был причислен к Генеральному штабу. С ноября 1903 по февраль 1904 г. командовал ротой 3-го Финляндского стрелкового полка (г. Або). Этот полк не должен был участвовать в начавшейся Русско-японской войне. Свечин написал рапорт о направлении его на Дальний Восток в действующую армию. В соответствии с ним Алек­сандр Андреевич был переведен в 22-й Восточно-Сибирский стрелковый полк. Он командовал полуротой и ротой, служил в штабах. На фронте Свечин проявил себя храбрым и очень грамотным командиром. С формулировкой «за отличия против японцев» в мае 1904 г. награжден орденом Св. Анны IV степе­ни с надписью «За храбрость», в октябре 1904 г. — орденом Св. Станислава III степени с мечами и бантом. В октябре–декабре 1904 г. — обер-офицер для поручений при штабе 16-го ар­мейского корпуса. В декабре 1904 г. вновь «за отличия про­тив японцев» награжден орденом Св. Станислава II степени с мечами. В декабре 1904 – мае 1905 г. служил в Управлении генерал-квартирмейстера 3-й Маньчжурской армии на долж­ности обер-офицера для поручений. В апреле 1905 г. «за раз­новременные отличия в делах против неприятеля» награжден орденом Св. Анны II степени с мечами. 17 (30) апреля 1905 г. произведен в капитаны. Свечин прошел в войсках практически всю эту войну[iii].

В 1906 г. издает свою первую книгу «Война в горах. Тактическое исследование по опыту Русско-японской войны со многими примерами из по­следней кампании» (в следующем году она была переиздана). Одновременно представляет в Академию Генерального штаба диссертацию на тему «Тактические действия в горах по опыту Русско-японской войны».

В августе–сентябре 1907 г. Свечин был прикомандирован к штабу Варшавского военного округа для «негласного наблю­дения» за ходом маневров немецкой армии в районе г. Позен, находившегося тогда в составе Германской империи (ныне г. Познань в Польше). Там А.А. Свечин получает ценный прак­тический опыт того, что впоследствии в отечественной системе военной раз­ведки стали называть «оперативной разведкой».

С 1907 г. он начинает активно сотрудничать с периодиче­скими научными изданиями. В том же году выходит в свет его новый труд — «Предрассудки и боевая действительность», также посвященный опыту Русско-японской войны. В этом своем труде Свечин большое внимание уделяет психологическому состоянию войск. Он отмечает, что по прошествии определенного времени на войне психологическое состояние воюющих меняется: «Боевая обстановка в массе людей быстро вытряхивает охотничий ин­стинкт, жажду приключений, стремление получить отличие», в результате чего «нравственные силы бойцов исчерпываются до дна». В этих условиях «поддержать и соединить бойцов могут только основные идеи о Родине, об Отечестве»[iv]. Свечин считает, что между этими понятиями существует разница. Вот как он ее объясняет: «Родина — это знакомые пейзажи, до­машняя обстановка, сны заброшенных на чужую сторону лю­дей. Отечество — это жизненный уклад, законы и учреждения; это тот устав, с которым суются в чужие монастыри, та идея, которую люди готовы проповедовать словом, пером и мечом всему миру». Для Свечина «Родина — это мечты, Отечество — долг». Ему всего 29 лет, за спиной горечь поражения России, но уже ясно, что он вышел из испытаний не сломленным и не разочаровавшимся в будущем страны. Интеллектуально и нравственно это зрелый человек, много передумавший и перечувствовавший. Только такой мог написать: «Родину любят. Отечеством гордятся. Родину защищают, за нее умирают; во имя Отечества наступают и одерживают победы»[v].

Капитан Свечин продолжает служить в Варшаве, в сентябре 1907 – мае 1908 г. он обер-офицер для поручений при штабе Варшав­ского военного округа, помощник начальника разведыватель­ного отдела. Позднее Свечин в своей бессмертной «Стратегии» дает развернутую картину того, как должна строиться разведывательная работа, — как составная часть системы стратегического управления (руководства). Эти размышления Свечина о работе разведки (особенно в стратегическом звене) сохраняют свою актуальность и в современных условиях. Эти размышления Свечина заслуживают того, чтобы их процитировать: «Весьма важно собрать данные, характеризующие политическое положение противника, отношения, в которых он находится к другим государствам, тенденции отдельных классов и напряжение борьбы между ними, общее его экономическое положение и специальные экономические мероприятия по подготовке к войне; эти данные, дополненные изучением личностей руководящих политиков, истории враждебного государства и наиболее авторитетных мнений, высказываемых в печати, позволяют отдать отчет в той линии политического и экономического поведения, которой держится сейчас государство, с которым возможна война, и в том, как его руководящий класс рисует себе продолжение этой линии с началом военных действий». Далее Свечин отмечал: «На основе этого общего изучения противника явится плодотворным и изучение его в военном отношении; последнее должно не ограничиваться составлением представления о современном составе его вооруженных сил и о достижениях его военной подготовки, а охватывать историю роста его армии и различные этапы решения им вопросов подготовки к войне. Такое изучение позволит яснее усмотреть тенденции его военного развития, характер представлений его генерального штаба о будущей войне и последние предположения о первоначальных операциях»[vi].

В этот период своей жизни Свечин редактирует военно-научный иллюстрированный журнал «Сведения из области военного дела за границей», издающийся при штабе Варшавского военного округа. В 1908 г. издает книгу «В Восточном отряде. От Ляояна к Тюренчену и обратно: Марши, встречи, бои, наблюдения».

С мая 1908 по август 1913 г. Свечин занимает должность помощника делопроизводителя 2-го обер-квартирмейстерства Главного управления Генерального штаба. 6 (19) мая 1908 г. Свечин был произведен в подполковники. В августе–сентябре 1909 г. его откомандировали в Германию на выставку воздухоплавания — принципиально нового явления в развитии техники и военно­го дела, еще очень плохо осознававшегося военным командо­ванием большинства стран.

В декабре 1909 г. Свечина наградили орденом Св. Владими­ра IV степени. В июне–июле 1910 г. он был командирован на маневры Балтийского флота, что дало ему возможность ком­плексно оценить оперативно-стратегическое значение северо-западного театра и конкретно роль Балтийского флота в систе­ме обеспечения военной безопасности Российской империи. Позднее, в 1920-е гг., Свечин назовет Балтийское и Черное моря «оперативными задворками Европы». Его вывод полно­стью подтвердился во время Второй мировой войны. Наличие у СССР на этих театрах в составе флотов крупных артиллерийских кораблей (линкоров, крейсеров) в основ­ном не оправдало себя в ходе Великой Отечественной войны. Такие корабли (и эсминцы, и лидеры эсминцев) понесли тя­желые потери прежде всего от авиации противника, действо­вавшей с береговых аэродромов. А там, где такие корабли были для нашей страны нужнее всего, — на Северном флоте — их оказалось явно недостаточно.

В 1910 г. выходит в свет книга А.А. Свечина «Русско-японская война 1904–1905 гг. по документальным данным труда Военно-исторической комиссии и другим источникам». В России и Франции издается его работа «Воздухоплавание в Германии».

С октября 1910 по март 1912 г. Свечин был прикоманди­рован к крепостной части Главного управления Генерального штаба. 25 марта (7 апреля) 1912 г. произведен в полковники. В том же году вышла его книга «Тактические уроки русско-японской войны». В мае–сентябре 1912 г., чтобы получить не­обходимый «ценз» для дальнейшего продвижения по службе, Александр Андреевич был прикомандирован к 8-му Финляндскому полку для 4-месячного командования батальоном в Вы­борге. В сентябре 1912 – августе 1914 г. — делопроизводитель части 1-го обер-квартирмейстерства Главного управления Ге­нерального штаба.

В период между 1910 и 1914 г. Свечин, по его собственной оценке, становится наиболее популярным «писателем по во­енным вопросам». Действительно, он выступает с лекциями в Обществе военных знаний перед большими аудиториями, еже­недельно пишет по две–три статьи в «Русский инвалид», «Утро России», «Голос Москвы». Их количество шаг за шагом перерастало в новое качество. Его публичные выступления и статьи в печати были встречены с большим интересом не только среди профессионалов, но и среди широкой публики.

Первый год «Великой войны» (Первой мировой войны) Свечин провел в должности офицера для поручений при начальнике штаба Верховного главнокомандующего — в Ставке. В этой должности он занимался прежде всего отношениями Ставки с прессой и в результате приобрел ценнейший опыт в политико-военной сфере, вопросах интерпретации войны в обществе. Это впоследствии найдет отражение, в частности, в специальном разделе «Сообщения для печати» свечинской книги «Стратегия».

Изученные Ю.Ф. Думби архивные материалы говорят о том, что в августе 1915 г. Свечин по его настоянию был переведен на строевую должность «в сферу исполнения»: для него пришло время переплавить знания в практические дела на фронте. В результате Свечин с августа 1915 по январь 1917 г. командует 6-м Финляндским стрелковым полком. В этой должности Свечин не раз был вынужден прибегать к весьма суровым и, надо сказать, своеобразным методам поддержания дисциплины и порядка в своей части, находившейся на передовой. Спустя годы такое «классово враждебное» отношение во время империалистической войны к «рабочим и крестьянам в солдатских шинелях» Свечину конечно же не могли не при­помнить[vii]. Любопытно отметить, что в числе подчиненных Свечина в полку был прапорщик В.К. Триандафиллов, ставший впоследствии крупным советским военачальником и теоретиком. С разрешения Триандафиллова его дневниками через десять лет воспользовался Свечин для написания книги «Искусство вождения полка».

В сентябре 1916 г. А.А. Свечин был произведен в генерал-майоры; в октябре 1916 г. награжден орденом Св. Георгия IV степени и почетным Георгиевским оружием. Получив звание генерал-майора, Свечин несколько раз отказывался от повы­шения в должности и продолжал еще семь месяцев командовать полком. «Отсутствие какого-либо стремления к дальнейшему повышению и наградам придавало мне большую независимость», — писал он уже в советское время о том периоде своей службы. Особенно успешны были его действия в авангарде Луцкого прорыва в 1916 г. (знаменитого Брусиловского прорыва), увенчавшегося крупными оперативно-стратегическими результатами (которыми преимущественно воспользовались союзники России в Первой мировой войне, но не сама Россия).

11 (24) июня того же года Свечин был тяжело ранен — пулей в шею навылет с повреждением двух шейных позвонков и временным параличом всего тела. Едва оправившись, он вер­нулся в свой полк.

В феврале–мае 1917 г. Свечин — начальник отдельной Чер­номорской морской дивизии (Севастополь, Одесса), состав­ленной из отборных частей. На эту должность он пришел по приглашению вице-адмирала А.В. Колчака, который с Балтики был переведен на Черное море, где стал командующим Черно­морским флотом (с 28 июня (10 июля) 1916 г.), усиленным к тому моменту новейшими линейными кораблями (дредноутно­го типа) и эсминцами. Дивизии, которой командовал Свечин, отводилась главная роль в десантной операции, планируемой в штабе Румынского фронта, — высадиться под прикрытием Черноморского флота у входа в пролив Босфор и овладеть укреплениями, обороняющими его. Так как Черноморская дивизия одними только своими силами не могла осуществить всю десантную операцию, планировалось усилить ее дополни­тельными силами и средствами[viii]. Известно, что такая десантная операция по многим причинам так и не состоялась.

В мае–сентябре 1917 г. А.А. Свечин находился в должности начальника штаба 5-й армии Северного фронта (Двинск). Это был, как известно, период резкого падения дисциплины в армии, а затем и разложения последней. Ничего сколько-нибудь значимого для восстановления ее боеспособности Свечин уже сделать бы не смог.

В октябре–ноябре 1917 г. Свечин находился в распоряже­нии главнокомандующего Северо-Западным фронтом со став­кой в Пскове (жил в это время Свечин в Петрограде). В ноябре 1917 г. он был демобилизован из «старой армии». В марте 1918 г. Свечин, как и многие другие офицеры-генштабисты, добровольно вступает в Красную армию. Назначается помощником начальника Петроградского укрепленного района, а затем начальником штаба Западного участка Завесы. В марте–августе 1918 г. Свечин — руководитель Смоленского участка Завесы (Смоленск). В августе–октябре 1918 г. — начальник Всероссийского главного штаба в Москве. На этой должности он пробыл недолго: у него возникли серьезные раз­ногласия с главнокомандующим Вооруженными силами ре­спублики И.И. Вацетисом, бывшим полковником. Свечин по своему боевому опыту и теоретическим знаниям был намного выше своего непосредственного начальника[ix].

Решением Л.Д. Троцкого как председателя Реввоенсовета республики и наркома по военным и морским делам была определена дальнейшая служба А.А. Свечина. Наслышанный о его склонности к научной работе и желающий устранить конфликт Свечина с Вацетисом, Троцкий в октябре 1918 г. переводит Свечина в Академию Генерального штаба РККА (открыта 7 октября 1918 г., с 1921 г. — Военная академия РККА, с 1925 г. носила имя М.В. Фрунзе). Александр Андреевич становится профессором и главным руководителем кафедры истории военного искусства.

C декабря 1918 по май 1921 г. возглавляет Комиссию по исследованию и использованию опыта войны 1914–1918 гг. Всероссийского главно­го штаба. Эта комиссия проделала огромную работу по ана­лизу опыта Первой мировой войны, который впоследствии А.А. Свечин будет активно противопоставлять опыту Граждан­ской войны в России, имевшему, как показала жизнь, значительно более узкое значение для Вооруженных Сил СССР в грядущей Великой Отечественной войне.

К изучению опыта Первой мировой войны многие коман­диры Красной армии, выходцы из рабочих и крестьян, имевшие низкий уровень образования и ставшие комбригами, комдивами, комкорами после службы в старой армии в унтер-офицерских чинах, не относились, как правило, должным образом. У них у всех перед глазами стоял более близкий и понятный опыт Гражданской войны (по крайней мере в тактическом и оперативном масштабе). Это оказалось очень серьезным препятствием для интеллектуальной подго­товки высшего и среднего командного состава к возможной в будущем новой мировой войне.

Нельзя не вспомнить, что в 1931 г., когда А. Свечин в первый раз находился в заключении (по ложному обвинению в рамках сфабрикованного дела «Весна»)[x], он и его единомышленники были подвергнуты шельмованию со стороны М.Н. Тухачевского (на тот момент командующего Ленинградским военным округом), который явно претендовал на роль главного военного теоретика Красной армии. М.Н. Тухачевский и его окружение в стремлении показать себя самыми правоверными марксистами-ленинцами обвиняли А.А. Свечина в самых тяжких идеологических и политических грехах[xi]. В значительной степени благодаря ему идеи Свечина не раз передергивались, искажались.

Многие коллеги — противники Свечина, в том числе М.Н. Тухачевский, возможно, просто завидовали его таланту, многогранным знаниям, творческой плодовитости, авторитету у части высшего командного состава Красной Армии, да и за рубежом. Свечина демагогически «критиковали» за приверженность стратегической обороне, за отстаивание идеи создания Генерального штаба РККА, за принижение роли политработников и др.

Эта настоящая травля А.А. Свечина — одно из пятен на биографии М.Н. Тухачевского, имевшего и немалые заслуги перед Красной Армией и Советским Союзом (которые высоко оценивал, в частности, Г.К. Жуков). После разбирательства следователями А.А. Свечин в 1932 г. все-таки был выпущен на свободу и как особо ценный специалист возвращен в кадры Красной Армии — в Разведуправление Наркомата обороны, где он через некоторое время получил звание комдива (эквивалентное по крайней мере генерал-майору).

Исключительно плодотворной была научная и преподавательская работа А.А. Свечина в Военной академии РККА с 1919 г. до ареста по делу «Весна» в 1931 г. В этот период он написал свои главные труды. Затем, после освобождения и последующей работы в Разведуправлении РККА, он преподавал в Академии Генштаба с 1936 г. до следующего ареста в 1938 г.

Относительно работы Свечина в стратегической разведке отмечу, что, по предоставленным мне данным из архива Главного разведывательного управления Генштаба ВС РФ, аналитическая работа А.А. Свечина в Разведуправлении РККА была высоко оценена его начальником комкором С.П. Урицким в его специальной докладной записке наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову. В Разведуправлении А.А. Свечин главным образом изучал Японию, рассматриваемую в тот период в качестве наиболее вероятного противника СССР. В заданиях, выполняемых им, актуальными, как отмечено в записке, были составление очерка по истории военного искусства Японии, военно-географическое описание Маньчжурии и Кореи, подготовка справочника по вооруженным силам Японии, а также материалов по русско-японской войне 1904–1905 гг. и японской военной доктрине.

Свечин изучил огромный пласт военной и гражданской литературы по политической истории войн и экономическим вопросам. К сожалению, по недостатку в то время соответствующих работ отечественных и зарубежных ученых-востоковедов А.А. Свечин почти не касался в своих трудах истории военного искусства стран Востока, в том числе Китая, бегло упоминая лишь о способах ведения войны Чингисханом и Тамерланом.

В его трудах на высочайшем научном уровне затронуты многие острые вопросы международных отношений, внутренней политики государств, мировой экономики.

Экстраординарны эрудиция А.А. Свечина, его способность оперировать многими разнообразными фактами и параметрами. В этом отношении Александр Андреевич остается, по-видимому, непревзойденным военным теоретиком, образцом для любого современного ученого и эксперта, занимающегося актуальными и перспективными политико-военными и военно-стратегическими проблемами.

Свечин свободно обращается к идеям и логике таких мыс­лителей, как Фукидид, Монтескье, Руссо, Кант и др., имена которых вряд ли были известны тогда подавляющему боль­шинству командиров Красной Армии, не имевших какого-либо серьезного общего образования.

Свечин, апеллируя к Клаузевицу, писал, что в военно-исторической работе можно различить «три момента» — уста­новление фактов, раскрытие причинной связи событий, и крити­ку средств, примененных для достижения цели действующими лигами исторического события. Последний «момент», по Свечину, может и должен быть исследован с рассмотрением альтернативы, которая имелась у государственного руководства и военного командования в конкретно-исторической си­туации. Это, собственно, не раз делал и Клаузевиц в своих исследованиях[xii].

По-видимому, Свечин не был знаком со многими наиболее важными трудами К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина, Г.В. Плеханова, Ф. Меринга, которые в ряде случаев могли бы обогатить его исследовательский инструментарий. Среди них были и действительно серьезные научные работы (особенно это относится к весьма ценным трудам Ф. Энгельса по военной проблематике), хотя впоследствии по политико-идеологическим причинам они интерпретировались иначе, чем были задуманы авторами.

А.А. Свечина отличает строгая логика, раскрепощенная, освобожденная от всяких догм мысль, исключительная научная и гражданская честность, трезвость в суждениях, что создавало для него немало проблем в жизни. Будучи генералом царской армии, затем служа в РККА, являясь истинным патриотом своей страны, он не заискивал перед новой властью, не чернил прошлого, но и не уклонялся от освещения сложных, весьма проблемных мест в политико-военной и военной истории дореволюционного периода.

В своих публичных выступлениях Александр Андреевич был очень резким, а подчас и злым критиком. Это, разумеется, не облегчало ему жизнь. Он легко распознавал полузнаек и псевдо­теоретиков, был беспощаден в научных и служебных вопросах. И многие люди не простили этого Свечину никогда. В автобио­графии он писал: «Несмотря на то что мне скоро исполнится 59 лет, язык мой остается несдержанным и выкладывает все, за исключением, разумеется, доверенной мне военной тайны». Однако в своей критике Свечин не нарушал принятых в старой России этических норм, в публичной полемике не уподоблялся некоторым своим современникам, тому же М.Н. Тухачевскому.

Подлинный патриотизм для Свечина заключался не в тира­жировании героических мифов, не в восхвалении советского строя, а в постоянном поиске способов укрепления безопас­ности государства и повышения реальной боеспособности армии и флота. В своих трудных, подчас му­чительных размышлениях над этими проблемами он обращался, в частности, и к родной истории, ее тяжелым моментам, трагедиям и ошибкам, дабы избежать их в будущем. Думал он и над практическими решениями, что тоже очень и очень непросто.

Свою задачу Свечин видел в том, чтобы дать отечественно­му командному составу наилучшее понимание долгосрочных и среднесрочных тенденций развития международных политико-военных отношений, военного дела и военного искусства, осо­бенно в стратегическом звене. Он стремился вооружить ин­теллектуально, морально и психологически наш командный состав таким образом, чтобы тот как можно лучше был подготовлен для выполнения своей главной миссии — пораже­ния противника в случае возникновения войны.

Самый главный труд А.А. Свечина — «Стратегия» (изданный сначала в 1926 г., а затем в 1927 г.) — высится как сложная многомерная конструкция политико-военной, оперативной, тактической, военно-стратегической мысли, скрепленная крепким профессионализмом, высокой ответственностью перед своим народом, перед Вооруженными силами нашего Отечества. Она возвышается надо всем, что было создано до него и после него. «Стратегия» — это образцовый труд с точки зрения его композиции, структурирования. Он в этом отношении может служить примером для любого современного исследователя.

Важно также учитывать социально-политический контекст середины 1920-х гг., когда Свечин писал свою «Стратегию» и другие работы, содержавшие его предвидения будущей войны. Это был период новой экономической политики (НЭП), про­водимой по настоянию В.И. Ленина и пришедшей на смену политике «военного коммунизма», введенного во время Граж­данской войны. Тогда происходило резкое сокращение численности Красной армии (более чем в десять раз), начатое Л.Д. Троц­ким и продолженное М.В. Фрунзе. Создавались смешанные вооруженные силы — на территориально- милиционной и ка­дровой основах (к вопросам реформы 1924–1925 гг. мы еще вернемся). Это было временное решение, связанное с тяжелым экономическим положением СССР и отсутствием на тот период сколько-нибудь масштабной угрозы вторжения противника на территорию нашей страны[xiii].

Оценивая «Стратегию» Свечина, нельзя не вспомнить то, что о ней писал такой крупный военный теоретик (и близкий коллега Свечина), как А.Е. Снесарев. Он упрекал Свечина в недостаточной дидактичности этого труда. Эта книга Александра Андреевича действительно была сложной для подавляющего большинства командиров Красной Армии, не обладавших должным уровнем и общего, и специального образования — особенно после массового увольнения в порядке обеспечения «классовой чистоты» из командного состава РККА бывших офицеров старой армии, сыгравших большую роль в победе большевиков в ходе Гражданской войны в России.

«Стратегия» А.А. Свечина была переиздана в 2003 г. прежде всего стараниями незабвенного генерал-майора Игната Семеновича Даниленко, профессора Военной академии Генштаба ВС СССР (позднее России). Большую работу по возрождению наследия А.А. Свечина проделали полковники Александр Евгеньевич Савинкин и Александр Георгиевич Кавтарадзе, подполковник Юрий Федорович Думби (защитивший весьма достойную диссертацию по творчеству А.А. Свечина). А одним из первых, кто начал заниматься восстановлением наследия А.А. Свечина в 1960-е гг., был профессор Военной академии Генерального штаба ВС СССР и главный научный сотрудник отдела военно-политических исследований Института США и Канады АН СССР генерал-майор Валентин Вениаминович Ларионов (1924–2002), один из моих учителей и соавторов. Должное внимание творчеству Свечина, его наследию уделил и многолетний президент Академии военных наук генерал армии Махмут Ахметович Гареев, замечательный военный теоретик и историк, видный военачальник, участник Великой Отечественной войны.

Еще одно важное издание «Стратегии» Свечина было осуществлено в год 80-летия нашей выдающейся Победы в Великой Отечественной войне стараниями дирекции издательства «Красная Звезда».

А.А. Свечина расстреляли в 1938 г. по сфабрикованному обвинению. Архивные материалы ФСБ РФ, Верховного суда РФ, предоставленные мне в свое время при работе над биографией Свечина, свидетельствуют о том, что он своей вины на скоротечном следствии не признавал, никого не оговорил. Был полностью реабилитирован в 1956 г.

Где-то в середине 1970-х гг. ветеран-генштабист, полковник, доктор исторических наук Василий Михайлович Кулиш говорил мне, что «Стратегию» А.А. Свечина, исключительно высоко ценившуюся достаточно грамотными военными профессионалами, после его гибели тайком хранили у себя многие офицеры Генштаба РККА и во время Великой Отечественной частенько обращались к ней за советом. Как рассказывал мне (тоже где-то в середине 1970-х гг.) генерал-полковник Николай Андреевич Ломов (1899–1990), его непосредственный начальник, замечательный советский генштабист генерал Сергей Матвеевич Штеменко (1907–1976), занимавший во второй половине Великой Отечественной войны пост начальника Главного оперативного управления Генштаба РККА, не раз бывавший у И.В. Сталина в кабинете, видел эту книгу А.А. Свечина на столе вождя.

В «папке И.В. Сталина» в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) был обнаружен еще один крупный труд А.А. Свечина — «История военного искусства» — с многочисленными подчеркиваниями красным карандашом, что было в привычке И.В. Сталина. Когда была им прочитана (причем досконально) эта книга, не совсем ясно — архивных свидетельств нет.

Общепризнанным и в нашей стране, и за рубежом является тот факт, что А.А. Свечин был одним из первых военных ученых, которые наряду со стратегией и тактикой ввели понятие «оперативное искусство». Свой вклад в разработку теории оперативного искусства внесли М.Н. Тухачевский, Г.С. Иссерсон, С.С. Каменев, А.И. Егоров, Б.М. Шапошников. Особенно следует отметить теоретическую и практическую деятельность в области оперативного искусства И.П. Уборевича и В.К. Триандафиллова. Роль первого как теоретика, командующего, воспитателя командного состава исключительно высоко оценивали в воспоминаниях маршалы Советского Союза Г.К. Жуков, К.А. Мерецков, И.С. Конев.

В своих сочинениях А.А. Свечин образно определял, и, на мой взгляд, весьма удачно, оперативное искусство как мост между стратегией и тактикой, как средство, благодаря которому командующий может превращать серию тактических успехов в оперативные «прыжки». Последние, по его определению, должны быть объединены замыслом командующего и обеспечивать общий стратегических успех на театре военных действий.

Оперативное искусство (оператика) является интегральной частью современного военного искусства, хотя соотношение между стратегией, тактикой и оперативным искусством претерпело в современных условиях значительные изменения[xiv].

А.А. Свечин был глубоким знатоком проблем боевого управления, обращавшим внимание в том числе на проблемы связи, ее технического обеспечения. Можно сказать, что он в этом отношении был одним из немногих военных теоретиков своего времени, кто уделил адекватное внимание этой исключительно важной проблеме. Неудачу действий начальника генерального штаба кайзеровской Германии Хельмута фон Мольтке-младшего в 1914 г. по охвату французской армии через Бельгию А.А. Свечин объяснил не только тем, что первым был радикально нарушен «план Шлиффена» и существенно ослаблен правый фланг кайзеровских войск, но и тем, что германский план «был вовсе не продуман в отношении связи», тем, что этот преемник фон Шлиффена не справился с «задачами управления», не использовав должным образом доступные в то время телеграфные и телефонные средства. Александр Андреевич подчеркивал: «Современный фронт становится «бессильным» в случае «утраты технической связи». Это суждение А.А. Свечина оказалось полностью применимым к трагическим событиям июня 1941 г., когда связь была в массовом порядке нарушена противником у штабов Западного фронта Красной Армии в тактическом и оперативном звеньях.

Александр Андреевич выдвигал требование трезвой, четкой оценки своих собственных сил и средств. Заслуживают самого пристального внимания мысли Свечина о тех сведениях, о противнике, которыми, как правило, в реальности располагает командование и на которые приходится опираться при принятии решений. Он пишет: «Надо уметь решаться с наличными сведениями о противнике, которые почти никогда не будут полными и достоверными. Стратегическая разведка даст сведения недостаточные и запоздалые. Важнейшие сведения базируются скорее на приметах и догадках, чем на положительных данных. К розыгрышу операции приступают втемную. Совет систематиков, что надо принимать к учету только вполне достоверные данные, вызывает у Клаузевица лишь насмешку над непониманием сути дела. Эти достоверные данные имеются лишь в редких случаях — и тогда оперативная работа упрощается до крайности»[xv]. Фактически Свечин здесь обращается к одному из таких важнейших понятий Клаузевица, как «туман войны» (не используя этого термина), которое введено последним в его труде «О войне».

Свечин далее делает исключительно важное с практической точки зрения замечание: «Изучить неприятельскую армию — это, прежде всего, уяснить себе, что она будет делать в критический момент. Необходимо быть психологом, знать этнографические особенности неприятельского народа, все его социальные группировки и их устремления, остро оценивать малейшие детали, не теряя при этом широких точек зрения, — и лишь тогда удастся вполне сообразовать решение с поведением»[xvi]. Все эти требования к изучению вооруженных сил противника остаются актуальными во все времена. Их выполнения требует и больших усилий по сбору необходимой информации и по ее многоплановому анализу.

Что касается организации разведки, как отмечает Александр Андреевич: «Весьма важно, чтобы всю разведочную работу объединяла одна голова, освобожденная от всяких других забот. Не следует останавливаться перед тем, чтобы выдвигать на нее наиболее талантливого сотрудника полководческого штаба»[xvii].

А.А. Свечин всесторонне изучил Первую мировую войну, Русско-японскую войну 1904–1905 гг., Франко-прусскую войну 1870–1871 гг., войны XVIII в. и более ранних периодов (вплоть до античного мира) с весьма критическим использованием имевшихся источников и литературы. В этом отношении им был учтен опыт творчества Карла фон Клаузевица, который, как известно, написал большое число военно-исторических работ, прежде чем взялся за свой фундаментальный труд «О войне».

Очень важную работу проделал Свечин по отбору, редактированию и комментированию трудов большого числа зарубежных военных теоретиков и военачальников. В этом деле его верным и очень эффективным помощником была его вторая жена Ирина Викторовна Свечина (урожденная Добровольская), которая блестяще владела немецким языком, переводила труды немецких военных авторов. Это относится, в частности, к мемуарам генерала Э. Людендорфа (под редакцией А.А. Свечина) и к большой группе зарубежных военных теоретиков, работы которых были представлены в сборнике «Стратегия в трудах военных классиков» с редакцией, вступительной статьей и комментариями А.А. Свечина.

Как и ряд других отечественных ученых, его современников, А.А. Свечин довольно критически оценивал целый ряд аспектов подготовки Российской империи к Первой мировой войне. Он обоснованно писал о том, что все ресурсы (весьма ограниченные) надо было бросить на усиление сухопутных войск (в том числе на оснащение российской армии тяжелой полевой артиллерией, производство необходимого запаса снарядов, винтовок, пулеметов, на оборудование будущего театра военных действий и т.п.). Между тем они были потрачены и на строительство линейных кораблей надводного флота, фактически утраченного перед этим Российской империей в результате тяжелого для нашей страны поражения в Русско-японской войне.

Построенные в ударном порядке для Балтийского флота четыре новейших на то время линейных корабля-дредноута практически всю войну бездействовали, что привело в значительной мере к разложению их экипажей, к тому, что именно эти линкоры во многом стали базой массовых революционных настроений и выступлений на Балтфлоте. Военные моряки Балтфлота сыграли, как известно, исключительно важную роль в Октябрьской социалистической революции 1917 г. и в Петрограде, и в Москве.

А.А. Свечин не раз высказывал обоснованную критическую оценку франко-русского военного союза, оформившегося в течение нескольких десятилетий перед Первой мировой войной. Нельзя не отметить, что главным творцом военного союза России с Францией был император Александр III, который известен своими словами о том, что «у России есть только два союзника — ее армия и ее флот», а на деле сознательно вовлек страну в союз, в котором она не играла ведущей роли.

А.А. Свечин и вслед за ним Б.М. Шапошников в фундаментальном труде «Мозг армии» по ряду принципиальных вопросов теории войны пошли дальше и глубже фон Клаузевица. Это относится и к вопросу о примате политики по отношению к военной стратегии. И Свечиным, и Шапошниковым отмечалась и важность обратной связи между ними. На основе таких размышлений ими были сделаны исключительно важные выводы относительно задач стратегического управления (руководства) при подготовке и ведении войны. Это относится, в частности, к формуле «интегрального полководца», предложенной А.А. Свечиным и поддержанной Б.М. Шапошниковым, для стратегического руководства нашей страны в будущей войне, о которой речь еще пойдет дальше. Здесь хотел бы отметить следующее — одной из примечательных для меня особенностей труда Б.М. Шапошникова были многочисленные (десятки раз!) ссылки автора на А.А. Свечина. Александр Андреевич в то время — главный руководитель военных академий РККА по истории военного искусства и по стратегии. Очевидно, что он в служебной иерархии находился значительно ниже Б.М. Шапошникова, начальника Штаба РККА (предтечи Генштаба РККА). Но это не мешало последнему вести с А.А. Свечиным высокопрофессиональный диалог как с интеллектуально равным автором и единомышленником. В этом отношении труд Б.М. Шапошникова «Мозг армии» при всех других своих достоинствах — образец интеллигентности и соблюдения научной этики.

А.А. Свечин не раз сетовал в своих работах, что «мы вовсе не имеем историю войн; в лучшем случае так называемая военная история представляет только оперативную историю». Он также отмечал, критикуя многие современные ему работы, что «причинная связь военных событий ищется лишь под углом зрения чисто военных соображений, что, безусловно, ошибочно». Александр Андреевич подчеркивал необходимость учета исследователями военной стратегии всего комплекса политических факторов — иначе, по его словам, «стратегия вопиет от искажения логики событий военными историками». Эти замечания А.А. Свечина остаются справедливыми и для многих современных военно-научных исследований, в которых недостаточно внимания уделяется политическим факторам и обстоятельствам войн и вооруженных конфликтов — вплоть до вмешательства политики в действия вооруженных сил не только на стратегическом, но и на оперативном и даже тактическом уровне.

Как и А.А. Свечину, ряду других отечественных военных теоретиков — А.Е. Снесареву, Б.М. Шапошникову, Н.Л. Кладо — было свойственно глубокое осмысление проблем военной науки и связанных с нею проблем общественных наук в целом. Общим у всех этих авторов было убеждение в том, как велика роль особого для военной (и политико-военной) теории исторического знания, особенно политической истории войн. Принципиальную важность исторических исследований отмечал Б.М. Шапошников. Уместно вспомнить замечание Бориса Михайловича о том, что история дает не готовые результаты, но «отправные знания для познания войн». Без таких отправных точек невозможно в том числе по-настоящему научное прогнозирование политико-военной и оперативно-стратегической обстановки, военно-технологического развития. Эту истину, к сожалению, нередко забывают многие современные исследователи, не уделяя должного внимания военно-историческим исследованиям необходимой глубины и детальности.

В определении места военной науки А.А. Свечин шел по стопам видного отечественного военного теоретика генерала от инфантерии Николая Петровича Михневича (1849–1927), который уверено причислял военную науку к социальным наукам. Александр Андреевич отмечал в «Стратегии», что наука о стратегии — часть социологии (сегодня мы сказали бы — скорее политической науки). Этот тезис им глубоко и очень убедительно обоснован.

Можно говорить о том, что разобщенность многих сугубо военно-научных исследований и работ в области политологии и социологии, экономики, истории международных отношений, имеющих отношение к проблемам войны и мира, до сих пор не преодолена. На преодоление этого разрыва должны быть направлены усилия и гражданских, и военных ученых и специалистов. Нельзя не вспомнить, что противником изоляции военной науки от других общественных наук выступал многолетний президент Академии военных наук генерал армии Махмут Ахметович Гареев (1923–2019), выдающийся отечественный военный теоретик и историк, военачальник.

Здесь надо кратко остановиться на значении творчества Н.П. Михневича. Он одним из первых стал говорить, в частности, о том, что грядущая война станет коалиционной. Был среди пионеров, поставивших вопрос зависимости военной стратегии от политики не только внешней, но и внутренней. Будучи почти на тридцать лет старше Свечина, Михневич, интерпретируя классические положения Клаузевица и на их основе продвигая вперед российскую военную мысль, являлся предтечей «свечинской школы» стратегии.

В своих главных трудах «Стратегия» и «История военного искусства» Н.П. Михневич развивал идею гармонизации политики и военной стратегии, прослеживал взаимосвязь между внешней политикой, военным делом и «организацией государства», то есть его политическим строем и экономическим могуществом. К сожалению, этот тезис Свечина (и Михневича) о том, что военная наука является частью социологии, не получил своего развития в последующие десятилетия — во многом благодаря тому, что социология как наука была на многие годы фактически запрещена в СССР, и ее возрождение (начиная с 1960-х гг.) шло медленно и неравномерно (при этом социология как научная сфера трактовалась у Михневича весьма широко).

Здесь уместно отметить замечание полковника, к.в.н. К.А. Троценко о том, что после Свечина мало кто в отечественной военной науке обращает внимание то, что теории военной стратегии, вопросы войны должны быть связны с вопросами экономического, культурного и политико-идеологического характера. К.А. Троценко это объясняет тем, что такие «заглядывания» в «эти сферы лично не безопасны для каждого отдельно взятого автора», подтверждение чему он называет судьбу того же А.А. Свечина. Так что «в результате отечественная военная наука попросту «топчется» исключительно на технических вопросам, что часто делает ее выводы неполноценными»[xviii].

Изучая военную историю в контексте политической истории войн с учетом экономических, демографических и физико-географических факторов, А.А. Свечин в значительной мере опирался на труды немецкого гражданского историка Ганса Дельбрюка (1848–1929), известного исследованием этих факторов. Не раз Свечин демонстрировал уважение к такому признанному в свое время немецкому историку, как Леопольд фон Ранке (1795–1886), который наставлял писать историю, опираясь на факты, занимаясь их поиском и накоплением[xix]. Поиск и накопление фактов (и оценки их достоверности) — это вроде бы простое, но на деле нередко весьма трудозатратное требование. За положительное восприятие таких сторон творчества Г. Дельбрюка и Л. фон Ранке Александра Андреевича не раз подвергали жестокой критике с идеологических позиций, ведь эти историки были совсем далеки от марксизма.

Полемика вокруг Г. Дельбрюка, книги которого вновь стали переиздаваться относительно недавно, возобновилась среди специалистов. Особенность этого автора как историка заклю­чалась в том, что он отошел от классической формулы работы своих собратьев по цеху — работы исключительно с источни­ками и литературой. Занимаясь среди прочего историей Древнего мира, Дельбрюк обратил внимание на, мягко говоря, «ненадежность» сведений многих античных авторов, описывавших наиболее важные события военной истории того времени. Дельбрюк предпринял собственные изыскания, использо­вав для этого нетрадиционный для подавляющего большин­ства историков способ. В частности, он посетил ряд мест, где происходили сражения Древнего мира, и самым вниматель­ным образом изучил конкретные географические условия этих сражений.

Известно, что Дельбрюк — гражданский ученый снискал в Германии нелюбовь многих профессиональных военных авто­ров, которые считали изучение военной истории исключитель­но своей прерогативой и проводили свои исследования вне политического контекста войн. Для Свечина же не было важным, кто ведет исследовательскую работу по политико-военной и военно-стратегической проблематике: главным было ее качество, научность. Александр Андреевич, военный профессионал высочайшего уровня, был противником корпо­ративной замкнутости в изучении военной стратегии, не говоря уже об исследованиях политической истории войн.

Свечин продолжил и развил систему исследований Дель­брюка, направленную на демифологизацию многих событий военной истории. Яркий пример тому — анализ походов Алек­сандра Македонского и тех сражений, которые он дал. В последующие периоды развития нашей военно-исторической науки глубокий и убедительный анализ Свечина во многом оказался забытым. Следуя примеру военно-исторических исследований К. фон Клаузевица, А. Свечин давал тонкие психологические оценки поведения многих военных руководителей разных стран. К. фон Клаузевиц писал об «искре личностных отношений», которые нередко оказывают большое влияние на принятие и исполнение решений в военной сфере, на ход военных действий.

Чтобы «заглянуть в будущее» (этим будущим в первую очередь стала Вторая мировая война, для нас — Великая Отечественная война), А.А. Свечин проделал огромную военно-историческую работу с привлечением знаний в сфере политической истории. Его предвидения уникальны — он предвидел неустойчивость Версальской системы, созданной победителями в Первой мировой войне, судьбу Чехословакии, то, что первой жертвой Германии в будущей войне будет Польша, ставку Германии на наступательную стратегию, Франции — на оборонительную стратегию, значение стратегической обороны для СССР, тяжелый и затяжной характер будущей войны и др. Свечин в конце 1920-х гг. предостерегал против дальнейшей концентрации промышленного производства в Ленинграде, который, как он считал, может стать «Севастополем будущей войны».

Следует иметь в виду, что Свечин и некоторые другие отече­ственные военные профессионалы (в том числе А.А. Незнамов, А.И. Верховский) предлагали иной, чем тот, что был реализован, план подготовки к войне, которая стала для нас Великой Отечественной войной. Они ратовали за то, чтобы отдать предпочтение на первом этапе войны стратегической обороне, с тем чтобы потом перейти в контрнаступление, трансформирующееся в общее наступление. Такая стратегия соответствовала бы стратегии Петра Великого в 1707–1709 гг., которая обеспечила выдающуюся победу под Полтавой, а также победоносной стратегии М.Б. Барклая-де-Толли и М.И. Кутузова в Отечественной войне 1812 г. Осуществление таких идей Свечина и других советских военных теоретиков того периода, несомненно, значительно уменьшило бы жертвы Советского Союза в страшных испытаниях Великой Отечественной войны.

Единственным, кто превзошел А.А. Свечина в политико-военных предвидениях, был Фридрих Энгельс, который с исключительной прозорливостью за 28 лет до начала Первой мировой писал о характере этой войны и ее последствиях. Современные исследователи крайне редко (и неоправданно) обращаются к этим предвидениям Ф. Энгельса. А они весьма поучительны — прежде всего фундаментальной методологической основой, опять же с опорой на серьезное комплексное изучение политической и военной истории, включая вопросы военно-технической эволюции. В предвоенные годы наиболее обстоятельно прогнозы Ф. Энгельса были проанализированы в труде В.А. Меликова «Стратегическое развертывание».

О предвидениях А. Свечина мне довелось писать еще в 1990 г. в соавторстве с генералом армии Владимиром Николаевичем Лобовым — весьма серьезным военным ученым и видным военачальником с богатейшим опытом военной службы, включая (кратковременное, к сожалению) пребывание на посту начальника Генштаба ВС СССР. Свечин творил в доядерную эпоху. В его трудах мы не най­дем, например, предвидения появления ядерного оружия (как это было у писателя-фантаста Герберта Уэллса) — оружия, в силу своей сверхразрушительной мощи радикально изменив­шего то, что Свечин называл «стратегическим ландшафтом». Однако и в наше время ценнейшими остаются свечинское понимание движущих мотивов стран, народов, государствен­ных лидеров, генштабов в вопросах войны и мира, его анализ долговременных тенденций и закономерностей развития военного дела. В своих логических построениях Свечин, как уже говорилось, основывался на глубоком знании истории, военного дела, социологии и политологии; результаты многих его военно-теоретических изысканий значимы и в XXI в.

Одно из табу многих классических историков — это ис­пользование «сослагательного наклонения» при изучении различных исторических ситуаций (точек «бифуркации» по теории хаоса, разрабатываемой с 1980-х гг.). Свечин в военно-теоретических исследовательских целях смело идет на нарушение такого запрета, проявляя себя в этом вопросе последователем Клаузевица. Идеи Клаузевица об использовании сослагательного наклонения наиболее рельефно представлены в разделе «Критика» его труда «О войне». Здесь надо отметить, что, по ряду сведений, именно стараниями Свечина в СССР во второй половине 1930-х гг. было осуществлено несколько изданий книги Клаузевица «О войне»; при этом переводчиком этого труда (весьма непростого и с лингвистической точки зрения) ряд наших историков называют жену Свечина. Используя сослагательное наклонение при рассмотрении различных исторических событий, Свечин постоянно ищет возможный оптимум в принятии политико-военных и военно-стратегических решений. Вот один из при­меров. В «Стратегии» он рассуждает о необходимых, но не имевших места более целесообразных действиях союзников России по Антанте в 1915 г., когда «обозначился перенос центра тяжести германской активности на русский фронт». Све­чин полагает, что Великобритания и Франция были обязаны «во всей мере, допускаемой развитием событий на Балканском фронте», поддержать Сербию. Затем продолжает: «Развертыва­ние полумиллионной англо-французской армии на Дунае за­ставило бы Болгарию сохранить нейтралитет, подвинуло бы Румынию на выступление, прервало бы всякие сообщения Германии с Турцией, позволило бы итальянцам дебушировать через пограничные горы, разгрузило бы русский фронт, кото­рый смог бы удержаться в Польше, в сильной степени уско­рило бы развал Австро-Венгрии». В результате, как считает Свечин, «длительность мировой войны была бы сокращена, по крайней мере на два года». Такое изменение хода войны, я бы продолжил, могло по­зволить Российской империи избежать краха революции и жесточайшей Гражданской войны, стоивших нашей стране колоссальных людских потерь, материального, социального и морально-этического ущерба.

Возвращение Свечина отечественному читателю в полном масштабе затянулось на долгие годы, несмотря на уси­лия отдельных энтузиастов, прежде всего из «Красной звезды» и «Военно-исторического журнала». Работы Свечина, хотя он и был реабилитирован примерно в одно время с Тухачевским и по своему уровню явно превосходил и работы последнего, в 1960-х гг. публиковались в весьма усеченном виде и упоминались редко. Повышенное внимание к Тухачевскому объясняется тем, что к моменту своей гибели он занимал значительно более высокий пост в иерархии Красной Армии, нежели такие репрессированные теоретики, как А.А. Свечин, А.Е. Снесарев, А.И. Верховский, Е.И. Мартынов, В.А. Меликов, Г.С. Иссерсон и др. Поэтому и «дело Тухачевского», и его имя еще были памятны многим в то время, когда происходила реабилитация жертв политических репрессий. По образному выражению современного отечественного исследователя Е. Киселева, Тухачевский «был посмертно обласкан советским руководством», поэтому «пу­бликация работы Свечина, четко показывающей ошибки ново­явленного любимца партии, была просто невозможна». Этим Киселев объясняет тот факт, что были изданы не труды Свечи­на, а двухтомник избранных работ Тухачевского, значительно уступающих по своему научному уровню работам Свечина[xx].

Как справедливо писал А.П. Хорев, реабилитация А.А. Све­чина, состоявшаяся в 1956 г., была актом «по преимуществу формально-бумажным», ибо «до реального восстановления не только имени, но и вклада в то дело, которому оклеветанный посвятил свою жизнь, — дистанция огромного размера». Один из наиболее вдумчивых исследователей творчества Свечина, Ю.Ф. Думби, обратил внимание на то, что идейно-научные противники Свечина были реабилитированы как бы «вчистую»[xxi]. И их уничтожающая в прямом смысле слова критика в адрес Свечина конца 1920-х – начала 1930-х гг., которую все же правильнее было бы называть не критикой, а более подходящим словом «шельмование», тем самым «молчаливо признавалась правильной, а его творческое наследие оставалось в тени».

В затянувшейся интеллектуальной реабилитации Свечина, возможно, сыграли свою роль и другие факторы, и прежде все­го, если можно так выразиться, высокая степень социологичности и историчности его публикаций. Их было трудно понять многим военачальникам 1960-х гг. (да и более поздних периодов) и многим работникам партийного аппарата, не обладавшим знаниями в области общественных наук (которые начиная примерно с первой трети 1930-х гг. развивались под жесточайшим прессом партийно-идеологических установок), сопоставимыми со знаниями А.А. Свечина и многих его коллег, творивших в 1920–1930-е гг. Более того, сам Свечин постоянно подчеркивал, что его тру­ды — это прежде всего основа для самостоятельной интеллекту­альной работы командного состава наших Вооруженных сил.

По сей день труды Свечина крайне важны для выявлена и осмысления долгосрочных и даже сверхдолгосрочных тен­денций в развитии военного дела во всех его аспектах — в стратегии, оперативном искусстве, тактике, разведке, тыловом обеспечении и др. Они являются образцом подлинного патриотизма, интеллектуальной честности, высочайшей научно-исследовательской культуры.

* * *

В год 80-летия выдающейся Победы нашей страны, наших Вооруженных сил в Великой Отечественной войне нельзя не обратиться к вопросу о вкладе А.А. Свечина в эту победу. Вопрос этот в ряде случаев непрост. Ибо мы можем только предполагать, как те или иные фундаментальные идеи Свечина были воплощены на практике в наших Вооруженных силах.

Несомненным является вклад Александра Андреевича в нашу Победу за счет подготовки кадров высшего командного состава РККА в результате его яркой преподавательской деятельности. Особенно здесь стоит отметить его работу в Военной академии Генштаба РККА во второй половине 1930-х гг., когда были подготовлены в стенах этой академии многие будущие прославленные советские полководцы. Здесь выделяется набор слушателей этой Академии 1936 г., так называемый «маршальский курс», среди выпускников которого были четыре маршала Советского Союза, пятеро генералов армии, еще несколько человек — генерал-полковников.

Крупной заслугой А.А. Свечина является отработка в его книгах «Эволюция военного искусства» и «Стратегия» концепции «перманентной мобилизации» (с формированием все новых соединений Вооруженных сил с соответствующим оснащением) применительно к будущей войне, которая стала для нас Великой Отечественной войной. Перманентная мобилизация сыграла огромную роль, в обеспечении нашей выдающейся Победы, особенно в тяжелейших для нашей страны и Красной Армии условиях 1941 и 1942 гг., когда Советский Союз дважды оказался на грани катастрофы. В экстренном порядке формировались многие сотни новых стрелковых дивизий, танковых бригад, которые в большинстве своем оперативно вводились в бой. Они были не полностью укомплектованы и недостаточно обучены, несли большие потери, но в конечном итоге сыграли огромную роль в том, что победа над опаснейшим врагом была одержана[xxii].

Как справедливо отмечает видный отечественный военный историк А.В. Исаев, в крайне ограниченные сроки (по особым штатам военного времени) «именно формирование новых соединений позволяло не только раз за разом восстанавливать фронт после «котлов», но и перейти в контрнаступление в ноябре 1941 г. под Тихвином и Ростовом, а в декабре 1941 г. — под Москвой»[xxiii]. Исаев далее писал о том, что «немцам пришлось столкнуться с тремя эшелонами «перманентной мобилизации». Соответственно, «первый эшелон составили дивизии, формирование которых начали вскоре после начала войны; и некоторые из этих дивизий пошли в бой уже в конце июля 1941 г. За этим эшелоном следовали дивизии летнего формирования, направленные на фронт осенью 1941 г. (а также танковые бригады, создание которых началось в августе)». Исаев обоснованно подчеркивает, что «большой жирный крест на «блицкриге» поставили соединения формирования осени 1941 г., которые образовали костяк войск, перешедших в контрнаступление под Москвой в декабре месяце»[xxiv].

Из глубоко проработанных идей Свечина (особенно в его «Стратегии»), имевших большое практическое значение в условиях Великой Отечественной войны, можно было выделить формулу «интегрального полководца» для руководства всей вооруженной борьбой и формулу «перманентной мобилизации» для постоянного пополнения Вооруженных сил в ходе будущей войны, которая, по оценке Свечина, потребовала бы от Советского Союза огромного напряжения сил. Так же можно отметить и важность свечинской формулы «экономического Генерального штаба».

В годы Великой Отечественной войны формула «интегрального полководца» воплотилась в идею Ставки Верховного главнокомандования, во главе которой встал глава ВКП(б) и советского правительства (Совета народных комиссаров СССР) И.В. Сталин. (Отметим, что при этом Сталин занял и пост народного комиссара обороны СССР.) Ставка ВГК, опираясь на Генштаб как свой основной рабочий орган, стала на определенном этапе этой войны весьма эффективным «интегральным полководцем», обеспечив нашей стране самую выдающуюся победу в мировой истории. При этом Генштаб оставался неотъемлемой частью Наркомата обороны СССР, одним из его подразделений. Это превращение Ставки ВГК в эффективный орган стратегического руководства (управления) заняло довольно много времени. Как отмечал Маршал Советского Союза А.М. Василевский (1895–1977), важной вехой в овладении И.В. Сталиным современного военного искусства стала Сталинградская битва, однако «в полном мере владеть методами и формами руководства он стал лишь в ходе сражения на Курской дуге», то есть на третий год Великой Отечественной войны. Сталин стал хорошо, по замечанию А.М. Василевского, разбираться не только в стратегии, но и в оперативном искусстве, в силу чего он «оказывал большое влияние на ход разработки операций»[xxv].

С июля 1941 г. по май 1942 г. начальником Генштаба РККА был Б.М. Шапошников, как уже отмечалось выше, высоко ценивших творчество А.А. Свечина, особенно его «Стратегию». С высокой степенью вероятности можно предположить, что Шапошников в решении вопросов стратегического управления (руководства) опирался на идеи Свечина, хотя и не мог на них ссылаться в силу того, что Свечин был репрессирован.

Большое прикладное значение имели размышления Свечина о роли и месте расположения Ставки, о том, как Ставка должна «иметь контакт» с «линией фронта», помимо «иерархической лестницы штабов». Свечин подчеркивал в своей «Стратегии»: «Кто знает, тот командует». Он отмечал: «Кроме количественных, хронологических, геометрических данных, доставляемых последними, необходимо иметь еще ясное представление о том, что происходит в действительности при боевых столкновениях, какова их природа, каковы достоинства войск обеих сторон, их тактика и психика, о том, с каким коэффициентом надо учитывать поступающие сводки. Но этого сближения с фронтом можно скорее достичь рекогносцирующими сотрудниками, а не относительным выдвижением самой Ставки». Это можно считать исключительно ценным замечанием военного теоретика, отталкивающегося от опыта Первой мировой войны. Известно, что в ходе Великой Отечественной войны Высшее советское командование регулярно направляло во фронтовое звено, а фактически и ниже представителей Ставки. Был также создан в оперативном управлении Генштаба РККА и корпус офицеров — представителей ГШ.

В работе Ставки ВГК особая роль принадлежит маршалам Советского Союза Г.К. Жукову и А.М. Василевскому. Последний, как известно, был одним из выпускников упомянутого выше «маршальского курса». Блестяще в работе Ставки ВГК проявил себя такой крупнейший советский генштабист, как генерал армии А.И. Антонов, официально ставший начальником Генштаба лишь в 1945 г., но фактически бывший им определенное время и до этого. Он тоже учился на «маршальском курсе» в Военной Академии Генерального штаба РККА в то время, когда там преподавал Свечин.

Применительно к свечинской идее «экономического Генерального штаба» можно отметить создание в СССР вскоре после начала Великой Отечественной войны такого органа, как Государственный комитет обороны (ГКО). Этот руководимый И.В. Сталиным орган сыграл огромную роль в организации всей жизни страны, включая экономику, ради достижения нашей победы. Такой орган отсутствовал в системе стратегического руководства (управления) Российской империи в период Первой мировой войны, что в немалой степени повлияло на тяжелое состояние промышленности, сельского хозяйства, финансов нашей страны в то время и ее действующей армии, на обеспечение продовольствием, вооружениями, боеприпасами и др.

По прошествии многих лет изучения творчества отечественных и зарубежных военных историков и теоретиков могу со всей уверенностью говорить о том, что Александр Андреевич Свечин является самой значительной фигурой среди военных теоретиков — не только для своего времени, но и для современных условий. И его главный труд «Стратегия» можно оценить выше, чем труд К. фон Клаузевица «О войне», не говоря уже о труде Б.Г. Лиддел-Гарта «Стратегия непрямых действий».

 

[i] Думби Ю.Ф. Александр Андреевич Свечин (1878–1938): Этапы жизненного пути и творчества / Под ред. И.С. Даниленко. М., 1999. С. 31.

[ii] См.: Кокошин А.А. Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего. М.: Издательство Московского университета, 2013. С. 43.

[iii] См.: Даниленко И.С. Японская тема в творчестве А.А. Свечина // Свечин А.А. Предрассудки и боевая действительность / Пред. ред. совета С.В. Степашин. М.: Финансовый контроль, 2003. С. 8.

[iv] Свечин А.А. Предрассудки и боевая действительность С. 69–70.

[v] Там же.

[vi] Свечин А.А. Стратегия. Жуковский; М.: Кучково поле, 2003. С. 268–271.

[vii] Белозеров В. Неудобный мыслитель: к 130-летию со дня рождения Александра Свечина // Военно-промышленный курьер. 2008. 3–9 сент. № 35.

[viii] Кавтарадзе А. Выдающийся офицер Генерального штаба: Вехи биографии А. Свечина // Постижение военного искусства. Идейное наследие А. Свечина / Сост. А.Е. Савинкин и др.; Предисл. А.А. Кокошина. М.: Военный университет: Русский путь, 1999. С. 643.

[ix] См.: Даниленко И.С. Борец против лжи и безмолвия // Свечин А.А. Искусство вождения полка. По опыту войны 1914–1918 гг. / М.: Военная книга: Кучково поле, 2005. С. 17.

[x] См.: Даниленко И.С. Предисловие к кн. Свечин А.А. Стратегия. М.: Жуковский: Кучково поле, 2003. С. 26–27.

[xi] Против реакционных теорий на военно-научном фронте. Критика стратегических и военно-исторических взглядов проф. Свечина. М.: Госвоениздат, 1931.

[xii] См.: Свечин А.А. Клаузевиц. М.: Журнально-газетное объединение, 1936. С. 217.

[xiii] См.: Красных Ю.Г. Л.Д. Троцкий и военное строительство 1920–1924 гг. // Вопросы истории, 2009. № 8. С. 101–102.

[xiv] См.: Кокошин А.А., Балуевский Ю.Н., Потапов В.Я. О соотношении компонентов военного искусства в контексте трансформации мирополитической системы и технологических изменений. М.: ЛЕНАНД, 2015.

[xv] Там же. С. 578.

[xvi] Там же. С. 576–578.

[xvii] Там же. С. 577.

[xviii] См.: рецензию К.А. Троценко к кн. Шилова С., Переслегина С. Диалоги о несчастных войнах России. — М.: Издательский дом «Тион», 2023. С. 3.

[xix] См.: Гринин Л.Е. От Конфуция до Конта. Становление теории, методологии и философии истории. М.: Либроком, 2012, с. 160.

[xx] См.: Киселев Е. Один из многих или «наше все»? Исследователи наследия Александра Свечина расходятся в оценках // Военно-промышленный курьер. 2008. 3 окт. № 39.

[xxi] Думби Ю.Ф. Указ. соч. С. 5–6.

[xxii] См.: История военной стратегии Росси. Под ред. Золотарева В.А. М.: Кучково поле; Полиграф ресурсы, 2000. С. 342–343.

[xxiii] Исаев А.В. Великая Отечественная альтернатива. 1941 в сослагательном наклонении / М.: Яуза, Эксмо, 2011. С. 159.

[xxiv] Там же.

[xxv] Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1973. С. 127.

Определение академиком РАН и РАРАН А.А. Кокошиным ядерного конфликта

«Ядерный конфликт – это кризисная ситуация, в которую вовлечены один или несколько обладателей ядерного оружия и в ходе которой эскалация доходит до уровня, когда одна или более сторон начинают рассматривать практическую возможность применения ядерного оружия. Высшая фаза ядерного конфликта означает применение ядерного оружия в различных масштабах – от единичных ядерных ударов до массированного использования ядерного оружия»[1].

«Типологизация ядерных конфликтов возможна по нескольким признакам. Один признак (по этому принципу строится структура данного исследования) состоит в выделении субъектов ядерных конфликтов. Другим признаком может служить степень интенсивности ядерных конфликтов – от заявлений с намеками на применение ядерного оружия до большой (тотальной) войны с массированным применением этого оружия. Третьим признаком может быть оценка полити­ческих целей (их масштабов, характера), для решения которых используется угроза применения ядерного оружия и для дости­жения которых оно может быть действительно применено»[2].

А.А. Кокошин, академик РАН и РАРАН. Курская битва 1943 г. как выдающийся образец стратегического и оперативного планирования и практической реализации планов.

9 июня 2025

Курская битва является образцом полностью оправдавшегося оперативно-стратегического предвидения нашего командования, исключительно удачного замысла операции, ее планирования и реализации. В ходе Курской битвы советские войска продемонстрировали высочайшие образцы мужества и стойкости, значительно возросшее воинское мастерство. Эта битва сыграла огромную роль в Победе нашей страны, наших Вооруженных сил в Великой Отечественной войне, важнейшей победе в мировой истории. Она заслуженно является предметом нашей национальной гордости.

Курская битва — это совокупность стратегической оборонительной операции (5–23 июля 1943 г.) и наступательных операций (12 июля — 23 августа 1943 г.), которые были проведены Красной Армией в районе Курского выступа с целью срыва крупного наступления нацистских войск и разгрома стратегической группировки противника. Это была одна из крупнейших битв в мировой истории. В нее с обеих сторон было вовлечено более 4 млн человек, свыше 69 тыс. орудий и минометов, более 13 тыс. танков и самоходных артиллерийских установок, до 12 тыс. самолетов [i].

В данной работе речь идет прежде всего о стратегической оборонительной операции. Наступательные операции после завершения Курской оборонительной операции получили наименование «Кутузов» (Орловская стратегическая наступательная операция, 12 июля — 18 августа 1943 г.) и «Полководец Румянцев» (Белгородско-Харьковская стратегическая наступательная операция, 3–23 августа 1943 г.) — в честь выдающихся русских полководцев Михаила Илларионовича Кутузова (1745–1813 гг.) и Петра Александровича Румянцева-Задунайского (1725–1796 гг.).

К Курской битве у меня особое, личное отношение. О многих деталях этого грандиозного сражения, его очень важных особенностях, о его духе мне довелось узнать от наших видных военачальников, имевших к нему непосредственное отношение.

С начала 1970-х гг. мне выпала честь довольно близко знать генерал-полковника Николая Андреевича Ломова, в период Курской битвы занимавшего должность заместителя начальника Оперативного управления Генштаба РККА. Еще в конце 1950-х гг. я познакомился с легендарным генералом Сергеем Матвеевичем Штеменко, который в период Курской битвы был начальником Оперативного управления нашего Генштаба (с его сыном Сергеем мы учились в одном классе московской средней школы № 114). Довелось мне пообщаться с Главным маршалом бронетанковых войск Павлом Алексеевичем Ротмистровым, сыгравшим в качестве командующего 5-й гвардейской танковой армии очень важную роль в битве на Курской дуге (П.А. Ротмистров дружил с Н.А. Ломовым, Николай Андреевич и познакомил меня с прославленным полководцем танковых войск). Одним из моих учителей и соавторов был генерал-майор, профессор Военной академии Генштаба ВС СССР Валентин Вениаминович Ларионов. Он воевал на Курской дуге в должности командира взвода, а потом командира роты в стрелковом полку. 1960-е гг. Валентин Вениаминович был одним из основных авторов весьма известной в свое время коллективной книги «Военная стратегия» под редакцией Маршала Советского Союза В.Д. Соколовского.

Летом 2003 г. у подножия мемориала советским воинам на Прохоровском поле мне довелось в качестве депутата Госдумы выдвинуть инициативу о принятии Федерального закона «О почетном звании Российской Федерации “Город воинской славы”». (Эта инициатива была поддержана, и такой закон был принят в 2006 г.)

Как сложился Курский выступ и каков был замысел германского командования

Для понимания событий лета 1943 г. необходимо обратиться к событиям на советско-германском фронте предыдущего периода.

После выдающейся победы Красной Армии под Сталинградом зимой 1942–1943 гг. наш все еще очень сильный противник в феврале–марте смог перейти в контрнаступление в Донбассе и на харьковском направлении, отбросив войска Юго-Западного фронта и левого крыла Воронежского фронтов на 150–200 км [ii]. Как отмечал Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский, занимавший с июня 1942 г. пост начальника Генштаба РККА, «последовавший 19 февраля удар для советских войск Юго-Западного фронта, продвинувшихся в ходе зимнего на­ступления к Днепру и стоявших недалеко от Запорожья, был крайне неожиданным [выделено авт.] ». Василевский добавляет, что «к концу февраля в ходе ожесточенных сражений, врагу удалось оттеснить наши войска за Северский Донец» [iii].

Об этих событиях следующим образом писал видный военный писатель, Герой Советского Союза Владимир Васильевич Карпов в своей книге о Георгии Константиновиче Жукове: «Гитлеровское командование понимало опасность создания еще одного, более крупного, чем сталинградский, котла, если советские войска выйдут к побережью Азовского моря и на Днепр. Срочно были собраны все возможные резервы и переданы группе «Юг» под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна. … он, собрав воедино мощный танковый кулак, 19 февраля нанес здесь, во фланг нашим наступающим фронтам, сильный контрудар» [iv].

В результате этих событий образовался так называемый Курский выступ (который также стали называть Курской дугой). И командование РККА, и командование вермахта считали этот выступ очень выгодным для ведения Красной Армией масштабных наступательных действий летом 1943 г.

Эрих фон Манштейн в своей послевоенной книге «Утерянные победы» писал: «Командование группы армий “Юг” … намеревалось ликвидировать эту дугу сразу же после битвы за Харьков, еще до начала периода распутицы в этой местности, используя тогдашнюю слабость противника». Далее фон Манштейн объяснял причину, по которой эти его намерения не были тогда реализованы: «От этого плана мы должны были отказаться, так как группа «Центр» не в состоянии была взаимодействовать с нами. Как бы ни был слаб противник после своего поражения у Харькова, все же одних сил группы «Юг» было недостаточно, чтобы ликвидировать эту широкую дугу» [v]. Соответственно, план ликвидации Курского выступа у командования вермахта стал в значительной мере связываться с наращиванием возможностей группы армией «Центр».

15 апреля 1943 г. Гитлер в своей Ставке подписал директиву о проведении наступательной операции «Цитадель», которая, по его замыслу, привела бы к поражению крупной группировки советских войск в районе Курска.

В этой директиве Гитлер давал следующую установку:

«1. Целью наступления является сосредоточенный удар, проведенный решительно и быстро силами одной ударной армии из района Белгорода и другой — из района южнее Орла, путем концентрического наступления окружить находящиеся в районе Курска войска и уничтожить их.

1. Необходимо:

Обеспечить максимальное массирование ударных сил на узком участке, с тем чтобы, используя местное подавляющее превосходство во всех средствах наступления (танках, штурмовых орудиях, артиллерии, минометах и т.д.), одним ударом пробить оборону противника, добиться соединения обеих наступающих армий и таким образом замкнуть кольцо окружения» [vi].

В этой директиве Гитлер требовал «широко использовать момент внезапности [vii] и держать противника в неведении прежде всего относительно времени начала наступления» [viii].

Как писал фон Манштейн, согласно указаниям главнокомандования Сухопутных войск вермахта, «войска противника на дуге вокруг Курска должны были быть отрезаны наступлением группы — «Центр» (с севера) и группы «Юг» (с юга), которые должны были взять в клещи эту дугу у ее основания и уничтожить находившиеся там силы противника». Фон Манштейн отмечал, что «для обеих групп это наступление представляло значительный риск» [ix]. Надо отметить в связи с этим замечанием генерал-фельдмаршала, что готовность к высокой степени риска была одной из характерных черт германского военного командования и в Первую и во Вторую мировые войны. Это соответствовало в том числе теоретическим построениям Карла фон Клаузевица.

При подготовке к битве за Курский выступ гитлеровские генералы отошли от принципов использования танковых и механизированных войск, к которым они прибегали раньше (начиная с войны против Польши в 1939 г.). В предыдущих кампаниях, согласно этим принципам, они не наносили таранных ударов по хорошо оборудованной обороне, а стремились находить слабые места в обороне противника, бить по стыкам между объединениями и соединениями, которые исключительно активно выявлялись различными видами военной разведки вермахта, в том числе авиационной, войсковой, радиоразведкой. При планировании операции «Цитадель» была сделана ставка на таранные удары во многом за счет поступления в вермахт (и в войска СС) самой современной по тем временам тяжелой бронетехники (о которой речь подробнее пойдет далее).

Можно считать, что операция «Цитадель» была еще одной попыткой осуществления «Канн» в стратегическом масштабе (в духе идей графа Альфреда фон Шлиффена, возглавлявшего генеральный штаб кайзеровской Германии в 1891–1905 гг.). Его идеи оказали огромное, недооцененное многими отечественными и зарубежными военными историками влияние на мышление немецких генштабистов между двумя мировыми войнами, что еще требует специального рассмотрения. До лета 1943 г. реализация таких замыслов командования вермахта в ходе Второй мировой войны не раз приводили к успеху, особенно в тяжелейшем для нашей страны и Красной Армии 1941 г. [x]

Фон Манштейн писал, что генерал-полковник Гейнц Гудериан, занимавший в 1943 г. пост Главного инспектора бронетанковых войск вермахта, «предложил сосредоточить все силы танков на одном направлении — или на участке группы «Юг», или на участке группы «Центр» [xi]. В этом случае аналогом действий нацистских сил были бы не шлиффеновские «Канны», а сражение при Лейтене 1757 г., в котором прусский король Фридрих II одержал убедительную победу над австрийской армией под командованием принца Карла Александра Лотарингского, значительно превосходившей прусскую армию по численности войск. (Фридрих II, создав превосходство в силах на одном из флангов, обеспечил здесь «частную победу» над австрийцами, которая привела к общему полному поражению последних в этой битве.) В военно-теоретических построениях фон Шлиффена, которые немецкие военачальники считали весьма актуальными и для Второй мировой войны, сражение при Лейтене тоже упоминалось как один из важнейших исторических аналогов для ведения успешных сражений с использованием в первую очередь фланговых ударов [xii]. Но предложения Гудериана не были приняты.

Как отмечал генерал армии К.К. Рокоссовский, командовавший на Курской дуге Центральным фронтом, «конфигурация этого района способствовала применению излюбленного приема немецкого командования — нанесению удара под основание выступа по сходящимся направлениям (в данном случае на Курск)». По его словам, «в случае удачи противник вышел бы в тыл Центрального и Воронежского фронтов и окружил около семи наших армий, оборонявшихся на Курской дуге» [xiii].

В современных отечественных военно-исторических трудах отмечается, что в случае успешного завершения окружения советских войск в районе Курска у немцев было заготовлено два варианта дальнейших действий — либо нанести стремительный удар в тыл Юго-Западного фронта Красной Армии (план «Пантера»), либо двигаться на северо-восток, в обход Москвы, для выхода в тыл всей центральной группировки советских войск [xiv].

В войсках командующего группой армий «Юг» генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна (наносивших удар по Воронежскому фронту) и командующего 9-й армией генерал-полковника Вальтера Моделя (наносивших удар по советскому Центральному фронту) имелось 50 наиболее боеспособных дивизий, в том числе 14 танковых (70% танковых дивизий ВС Германии), 900 тыс. чел., около 10 тыс. орудий и минометов, более 2,7 тыс. танков и штурмовых самоходных орудий, более 2 тыс. самолетов (65% всей авиации на советско-германском фронте). Кроме этого, на флангах ударных группировок нацистских войск на этом направлении имелось еще до 20 дивизий [xv]. (И надо иметь в виду, что численность немецкой дивизии по личному составу в тот период войны значительно превосходила численность советской дивизии.)

Э. фон Манштейн писал, что «начало операции «Цитадель» было назначено на самый ранний срок». По его словам, командование группы армий «Юг» предложило главному командованию Сухопутных войск вермахта (которое к этому времени возглавлял сам Гитлер) «в качестве этого срока начало мая, полагая, что к этому времени закончится период распутицы». По оценке Манштейна, «фактически операция «Цитадель» могла начаться около середины мая» [xvi].

Однако решение о дате начала наступления Гитлер неоднократно переносил. Это было связано с желанием фюрера в максимальной мере пополнить войска новейшими вооружениями, которых у вермахта еще не было в предшествующие годы войны с СССР.

Заслуживающим внимания можно считать замечание отечественного автора А.Г. Больных о том, что «вероятно, определенные шансы на какой-то частичный успех немцы получили бы, если бы начали наступления сразу после окончания Харьковской операции, разумеется, с паузой для отдыха и восполнения потерь» [xvii]. Далее этот автор обоснованно пишет, что «Гитлером к этому времени завладела безумная идея о некоем «чудо-оружии», которое решит исход войны» [xviii]. Другой наш автор — Б. Переслегин — размышляя в том же направлении, отмечает, что уже к 1 апреля 1943 г. у советской Ставки ВГК были подготовлены весьма значительные резервы; так что «ни в апреле, а тем более в мае операция «Цитадель» не проходила» [xix].

К лету 1943 г. уже минуло два года Великой Отечественной войны, со многими тяжелыми поражениями Красной Армии и с такими выдающимися победами, как битва под Москвой и Сталинградская битва. Враг все еще был исключительно силен. По качественным параметрам, в том числе в тяжелой бронетехнике, значительные преимущества имелись у немецкой стороны (о чем речь пойдет далее). Количественный перевес в силах и средствах был уже на нашей стороне [xx]. Советские войска, по оценкам Института военной истории Минобороны РФ, превосходили противостоявшую им под Курском группировку вермахта (и войск СС) по личному составу в 2,1 раза, по артиллерии — в 2,5 раза, по танкам и самоходным артиллерийским установкам — в 1,8, по самолетам — в 1,4 раза [xxi].

Во многом создание численного перевеса Красной Армии было результатом следования практике «перманентной мобилизации», что соответствовало формуле, введенной в оборот еще в конце 1920-х гг. выдающимся отечественным военным теоретиком Александром Андреевичем Свечиным [xxii]. Было осуществлено в ускоренном порядке формирование сотен дивизий и бригад сухопутных войск, которые оперативно восполняли тяжелые потери Красной Армии. В свою очередь, это было связано с выдающимися успехами советской военной экономики, промышленности, сверх напряженного труда наших сограждан, работавших на Победу в тылу.

С учетом сложившегося соотношения сил и огромной работы советских войск по подготовке оборонительных рубежей и мощных резервов Красной Армии на Курском выступе, решение Гитлера по операции «Цитадель» было авантюрой. К этому времени Гитлер, как отмечалось выше, уже более полутора лет был сам главнокомандующим Сухопутных войск вермахта. Г.К. Жуков как-то отмечал, что, назначив себя на этот пост после поражения вермахта под Москвой в декабре 1941 г. и последовавшего за этим смещения генерал-фельдмаршала Вальтера фон Браухича, Гитлер «оказал услугу» командованию Красной Армии.

О вооружениях и военной технике сторон перед Курской битвой

Накануне Курской битвы в германские войска в довольно значительном количестве поступили тяжелые танки «Тигр» Т-VI, средние танки «Пантера» Т-IV, модернизированные средние танки Т-IV (с длинной пушкой), мощная самоходная установка «Элефант» («Фердинанд»). Эта техника превосходила по своим тактико-техническим характеристикам (ТТХ) советскую бронетехнику того периода. В том числе по той причине, что пушки Т-IV, «Пантер», «Тигров», «Элефантов» (75-мм и 88-мм) с дальностью прямого выстрела в 1,5–2,5 км в 2,5 раза превышали дальность стрельбы 76,2-мм пушки Т-34. За счет высокой начальной скорости немецких длинноствольных орудий обеспечивалась большая бронепробиваемость. К тому же немецкие танки и самоходные артиллерийские орудия были оснащены отличной цейсовской оптикой и качественной радиосвязью [xxiii].

Не следует забывать и о такой немецкой бронетанковой технике, как самоходные артиллерийские установки «Мардер», «Веспе», «Гралле», «Хуммель», которые также обладали высокими тактико-техническими характеристиками.

Замечательный советский средний танк Т-34, превосходивший по многим характеристикам немецкие танки вплоть до весны–лета 1943 г., не был модернизирован. Он серьезно проигрывал не только «Тигру» и «Пантере», но и модернизированному среднему Т-IV [xxiv]. Средний танк Т-34-85, ставший, по многим отечественным и зарубежным оценкам, лучшим танком Второй мировой войны, с принципиально новой башней и мощной 85-мм пушкой, был принят на вооружение постановлением Государственного комитета обороны 23 января 1944 г.

«Тигр» был воплощением новейших технологических достижений того времени — он был оснащен длинноствольной полуавтоматической 88-мм пушкой, рулевым колесом, как в автомобиле. У «Тигра» имелась трансмиссия с сервогидроприводами и торсионная подвеска многочисленных катков шахматного расположения, что «делало его легкоуправляемой машиной с плавным ходом, не требовавшей от водителя физических усилий» [xxv]. Но, по ряду оценок специалистов, «Тигр» был очень дорогостоящим и сложным в эксплуатации. [xxvi] Нельзя не отметить, что «Пантера» в 1943 г. при всех своих высоких ТТХ была еще «сырым» танком, который нередко в реальных полевых условиях выходил из строя без воздействия противника.

Но в целом, как отмечается в фундаментальном двенадцатитомном отечественном труде «Великая Отечественная война 1941–1945 годов», «немецким конструкторам удалось добиться высоких боевых характеристик своих танков». В этом труде также говорится, что немецкие танки отличали «мощное вооружение, отличная оптика и средства связи, надежные ходовые части и двигатели, эргономические условия работы экипажа». Все это «вкупе с отличной подготовкой танкистов позволяло немцам всю войну обходиться меньшим количеством танков и штурмовых орудий, чем их противникам, и наносить весьма ощутимые потери» [xxvii].

Тяжелых танков в Красной Армии к этому времени практически не было. Мощный тяжелый танк ИС-2 («Иосиф Сталин») со 122-мм пушкой, который шел бы на замену советского тяжелого танка КВ начального периода Великой Отечественной войны, в 1943 г. еще только разрабатывался.

В 1943 г. люфтваффе наряду с последними модификациями «Мессершмитта-109» стали широко применять на советско-германском фронте новейший истребитель «Фокке-Вульф-190А», который, по ряду оценок, превосходил советские истребители по горизонтальной скорости, но уступал им при горизонтальном маневрировании и при выходе из пикирования [xxviii].

У истребителя ФВ-190А имелось немало технических нововведений, которые делали его довольно мощным средством в руках пилотов люфтваффе. Среди них — система автоматического управления с силовой установкой, что существенно облегчало работу летчику, давало ему возможность сфокусировать внимание на выполнение боевой задачи.

Как отмечал известный исследователь истории авиационной техники Д.А. Соболев, «другими особенностями, отличавшими новую машину от «Мессершмитта», являлись солидная бронезащита и более мощное вооружение: суммарный вес секундного залпа ФВ-190 равнялся 4,39 килограмма (кг/с) (у «Мессершмитта-109» (модификация «Г»-G) — 1,67 кг/с, у Лa-5 — 1,76 кг/с, у Як-9 — 2 кг/с)» [xxix].

«Мессершмитт», как более маневренная машина, был прежде всего «истребителем истребителей», самолетом для завоевания господства в воздухе. Благодаря мощному вооружению и бронированию самолет ФВ-190 активно использовался в качестве истребителя-бомбардировщика и штурмовика. ФВ-190 также успешно действовал против бомбардировщиков [xxx].

Значительно возросли характеристики лучших самолетов советской истребительной авиации. Это прежде всего относится к истребителю Ла-5Ф и Ла-5ФН, а также к истребителю ЯК-7Б и ЯК-9. Так, ЯК-9 по скорости и скороподъемности был близок к лучшим немецким истребителям; при этом он превосходил их в маневренности [xxxi].

Ла-5ФН начали производить с весны 1943 г. По горизонтальной скорости, достигнутой на испытаниях, этот самолет «превзошел немецкие аналоги того времени практически во всей зоне основных воздушных боев». [xxxii] За высокую энерговооруженность советские летчики грубовато-ласково называли Ла-5ФН «жеребцом» [xxxiii].

Однако количество этих новейших истребителей летом 1943 г. было сравнительно небольшим [xxxiv].

Исключительно важным ударным средством к лету 1943 г. оставался советский штурмовик Ил-2, в целом хорошо проявивший себя в ходе военных действий в предыдущих периодах Великой Отечественной войны. Во всевозрастающем количестве в войска поступали двухместные штурмовики Ил-2 с более надежными двигателями АМ-38Ф, которые к тому же допускали эксплуатацию на низкооктановом горючем (это было исключительно важным обстоятельством при значительных проблемах с высокооктановым бензином в ВВС РККА). Однако полностью заменить одноместные машины они не успели, и в некоторых полках, главным образом в 1-й и 17-й воздушных армиях, «горбатые», как часто летчики называли одноместные «илы», использовались до осени 1943 г. [xxxv]

Действуя с малых высот, штурмовик Ил-2 успешно поражал малоразмерные цели. Например, при сбросе с высоты 75–100 м 192 мелкокалиберных кумулятивных бомб (конструкции И.А. Ларионова), пробивавших броню толщиной 60–70 мм, штурмовик поражал практически все танки на площади 15х76 м [xxxvi]. Об успешных испытаниях этих бомб на полигонах стало известно И.В. Сталину. По его инициативе Государственный комитет обороны принял их на вооружение и организовал их массовое производство [xxxvii].

В бомбардировочные соединения ВВС Красной Армии поступали Пе-2 с улучшенной аэродинамикой [xxxviii]. Этот бомбардировщик мог развивать высокую по тому времени скорость — до 540 км/ч. Но самолет имел ряд слабых мест, связанных с тем, что он изначально разрабатывался как высотный истребитель-перехватчик. Из-за узкого фюзеляжа бомбоотсек Пе-2 вмещал только бомбы весом до 100 кг, более крупные бомбы размещались на внешней подвеске; нормальная бомбовая нагрузка данного советского самолета составляла всего 600 кг, что было значительно меньше, чем у немецкого «Юнкерс-88». Принятый на вооружение в 1942 г. фронтовой бомбардировщик Ту-2 этих недостатков не имел. Ту-2 имел близкую к Пе-2 компоновочную схему и максимальную скорость, но при этом он обладал почти вдвое большими бомбовой нагрузкой и дальностью полета. Ту-2 изначально создавался в качестве бомбардировщика, имел большие размеры и значительно более емкий фюзеляж, что позволяло ему нести крупнокалиберные бомбы. К тому же у Ту-2 было сильное оборонительное вооружение (две 20-мм пушки и 5 пулеметов), надежная бронезащита [xxxix].

Проблемой ВВС Красной Армии оставалась радиосвязь. В 1943 г. связью было оборудовано лишь 50% ЯК-9. На Ла-5 рации имелись лишь на командирских машинах. [xl] А у немецких истребителей радиосвязь высокого качества была с довоенного времени.

Значительные достижения к лету 1943 г. имелись в оснащении Красной Армии артиллерийскими системами. В 1943 г. на вооружение были приняты 152-мм корпусная гаубица образца 1943 г. (Д-1), 76-мм полковая пушка образца 1943 г., более мощная 57-мм противотанковая пушка ЗИС-2 образца 1943 г., усовершенствованный 82-мм миномет на пулеметном станке. На вооружении противотанковой артиллерии РККА поступали подкалиберные снаряды, обладавшие повышенной бронепробиваемостью, что позволяло вести успешную борьбу с новыми немецкими танками и самоходными орудиями. Бронепробиваемость при стрельбе подкалиберными снарядами увеличилась в 1,5–2 раза. Важным было и то, что совершенствовались и артиллерийские приборы: у артиллерии Красной Армии появилась новейшая перископическая буссоль ПАБ-43 и новый вариант системы ПУАЗО-3 для зенитной артиллерии с использованием радиолокатора [xli].

Появилось в наших войсках такое мощное оружие по борьбе с танками, как самоходная установка Су-152 (получившая в Красной Армии уважительное название «зверобой»). Это оружие было создано коллективами конструкторских бюро Ф.Ф. Петрова и Ж.Я. Котина в исключительно короткие сроки. Су-152 могла уверенно противостоять «Тиграм», «Пантерам» и «Элефантам» [xlii].

В 1943 г. Красная Армия получила на вооружение 160-мм миномет с заряжением в казенной части и неотделяемым лафетом. Он считался на тот период лучшим в мире минометом [xliii].

Ко времени Курской битвы были осуществлены важные преобразования в организации советской артиллерии, в том числе в артиллерии Резерва Верховного Главнокомандования (АРВГК). В апреле 1943 г. были созданы артиллерийские дивизии прорыва, в состав которых входили тяжелые и большой мощности гаубичные бригады; с 4830 до 9115 кг увеличивался при этом вес залпа дивизии [xliv].

Как отмечают В.С. Мильбах и В.А. Чернухин, преобразованиями в артиллерии РВГК создавались возможности для улучшения управления огнем и маневром крупных масс артиллерии в бою (операции) [xlv]. Это было не менее важным фактором роста эффективности советской артиллерии, чем повышение тактико-технических характеристик собственно артиллерийских систем.

Незадолго до Курской битвы был сформирован 4-й артиллерийский корпус прорыва, в состав которого вошли 5-я и 12-я артиллерийские дивизии прорыва и 5-я гвардейская минометная дивизия реактивной артиллерии; в корпусе насчитывалось 712 орудий и минометов, а их залп составлял около 70 тонн [xlvi].

С весны 1943 г. успешно шло формирование истребительно-противотанковых артиллерийских бригад в составе двух полков 76-мм пушек и одного полка 45-мм пушек.

В период интенсивной подготовки к боям на Курской дуге в наших войсках был решен вопрос о создании крупных артиллерийских противотанковых резервов, причем практически во всех звеньях — от полка до фронта [xlvii].

Значительно улучшилось оснащение наших Сухопутных войск средствами связи, особенно средствами радиосвязи. Специалисты особо отмечают радиостанции серии РБМ, которые стали популярным тактическим средством и использовались и как личные радиостанции командиров (до командарма включительно) [xlviii].

Вклад советской разведки в победу в Курской битве

Весной–летом 1943 г. ценная информация поступала советскому командованию от всех видов военной разведки [xlix] , а также от политической разведки, от партизан.

В стратегической военной разведке исключительно важными были данные, поступавшие от резидентуры «Дора» в Швейцарии (во главе с выдающимся советским разведчиком, венгерским коммунистом Шандором Радо). В ней к этому времени появился такой ценнейших источник, как Рудольф Ресслер («Люци»), имевший информацию особой важности едва ли не с самого верха германского военного командования [l]. Генерал-лейтенант В.В. Кондрашов писал, что «со второй половины 1942 года информационные материалы из Швейцарии стали носить уникальный в мировой практике спецслужб характер». По его словам, из «страны, находящейся на расстоянии более 3 тысяч километров от линии соприкосновения войск на советско-германском фронте, поступали сведения с указанием дислокации, номеров дивизий и армейских корпусов вермахта» [li]. Такие уникальные данные стратегической разведки, среди прочего, делали значительно более простым их сопоставление с данными оперативной и войсковой разведки.

Войсковая (тактическая) разведка в тот период, в целом, добилась высокой результативности; она активно добывала данные о противнике преимущественно на глубину до 5 км вражеской обороны [lii]. На переднем крае для обеспечения деятельности войсковой разведки были развернуты более 2,7 наблюдательных пунктов и постов, с апреля по июль 1943 г. проведены более 2,6 тыс. ночных поисков и организовано 1,5 тыс. засад. В результате этого войсковой разведке удалось захватить в плен 187 немецких солдат и офицеров («языков») [liii].

Российский исследователь Курской битвы В.Н. Замулин приводит важные оценки начальника Разведуправления Генерального штаба РККА генерал-майора Л.В. Опятова от 29 марта 1943 г. в докладе «О вероятных планах немецкого командования на весну и лето 1943 г.». В этом документе на основе прежде всего сведений войсковой разведки предполагалось, в частности, что весной 1943 г. вермахт предпримет наступательные действия «в южном секторе Восточного фронта». Наиболее вероятным направлением РУ ГШ считало район Курского выступа. В докладе отмечалось, что для этого уже создаются две ударные группировки — Орловская (2-я танковая армия) и Харьковская (1-я и 4-я танковые армии). При этом, как считает Замулин, руководство РУ ГШ Красной Армии, не располагая данными о реальном военном потенциале нацистской Германии, серьезно сократившемся после Сталинградской битвы, переоценивало возможности ударных сил вермахта осуществить решительный рывок в глубину, к Дону, и даже восточнее Москвы [liv].

В работе разведки советских фронтов на Курском выступе были и свои недочеты. Так, наша войсковая разведка не смогла точно выявить места сосредоточения войск противника и размещения целей в ночь на 5 июля. Это сказалось на эффективности нашей артиллерийской контрподготовки, на которую возлагались большие надежды. Огонь в ряде случаев велся не по выявленным конкретным целям, а по площадям, что позволяло противнику избежать больших потерь [lv].

К этому времени значительно возросли также возможности советской радиоразведки, которая шаг за шагом вскрывала создание крупных группировок противника со значительным числом танковых дивизий. В частности, радиоразведкой было достоверно установлено наличие в районе Курской дуги 2-й и 4-й танковых армий вермахта [lvi].

Важная информация, связанная с операцией «Цитадель», поступала и от советской политической разведки НКВД (НКГБ), в том числе от членов «кембриджской пятерки» Джона Кернкросса и Кима Филби. Кернкросс, как известно, передавал в Москву данные, полученные британской разведкой в рамках проекта «Ультра» (перехват и дешифровка радиостанций вермахта). Политическая разведка получала также важные сведения о производстве немцами новейших танков «Тигр» и «Пантера», о новом истребителе «Фокке-Вульф-190» и штурмовике «Хеншель-129» [lvii].

Оценивая в совокупности полученные и использованные данные всех видов советской военной и политической разведки, можно считать, что с точки зрения влияния на принятие стратегических решений это был едва ли не самый крупный результат разведки в годы Великой Отечественной войны (и в целом Второй мировой войны).

Приходится констатировать, что в 1940–1941 гг. перед началом гитлеровской агрессии против СССР у советской военной разведки (стратегической, оперативной, войсковой, радиоразведки) таких возможностей по выявлению намерений, замыслов и планов нацистского военного командования не было. Соответственно, была значительно меньшей вероятность определить направления главного удара вермахта.

Очень важно и то, что советское высшее партийно-государственное руководство и военное командование стало доверять разведке — в отличие от весны–лета 1942 г., не говоря уже о периоде непосредственно перед нападением гитлеровской Германии на СССР 22 июня 1941 г. К лету 1943 г. данные советской разведки стали более определенными, более надежными, более многоплановыми. Эти выдающиеся результаты были достигнуты, несмотря на то что в 1941–1942 гг. немецкая контрразведка разгромила резидентуры советской военной и политической разведки в Германии и на территории оккупированных нацистами стран Европы. Была разгромлена в Японии мощная и высокоэффективная резидентура «Рамзай» во главе с Рихардом Зорге, от которой шла исключительно важная политико-военная, военно-стратегическая информация о нацистской Германии.

Надо отметить, что и в 1942 г. резидентура «Дора» направляла в Центр сообщения о сугубо наступательном оперативно-стратегическом плане немецкого военного командования на лето этого года. Шли такие сведения и из других источников советской военной разведки. Информация, правда, не содержала конкретных данных, касающихся направления главного удара вермахта [lviii]. Но и сведения о наступательных планах противника, к сожалению, тогда не были должным образом восприняты Ставкой ВГК [lix]. Весной–летом 1942 г. у Ставки ВГК имелись необоснованные надежды на полное поражение немцев, освобождение территории СССР уже в том году [lx].

По разным причинам весной–летом 1943 г. сроки начала наступления переносились германским командованием, как отмечалось выше, несколько раз. В каждом случае советская Ставка ВГК и войска получали соответствующие донесения разведки. Складывалась ситуация, похожая на ту, которая имела место перед началом Великой Отечественной войны: в 1941 г. советская военная разведка также сообщала о разных датах начала нападения Германии на СССР. Указанные разведкой сроки проходили, а нападения не происходило. Тогда это серьезно девальвировало в глазах Сталина докладываемые ему разведданные, хотя они соответствовали изменениям планов Гитлера. (Возможно, перенос времени нападения Германии на СССР мог бы стать прогнозируемым и тогда, если бы у нас имелись данные об имевшем место аналогичном поведении фюрера — переносе начала наступления против Франции и ее союзников в мае–июне 1940 г. А таких данных не было.) В 1943 г. руководство страны и военное командование не обвиняло советских разведчиков в том, что они сообщают разные сроки наступления немцев. И.В. Сталин, как отмечает В.В. Кондрашов, «уже в значительно большей степени понимал реальную обстановку на фронте и особенности деятельности военной разведки» [lxi].

«2 июля Ставка предупредила командующих фронтами о возможном переходе противника в наступление в период с 3 по 6 июля» [lxii] , — писал Г.К. Жуков. Наступление началось утром 5 июля.

Выработка стратегического решения

Маршал Советского Союза А.М. Василевский писал, что замысел действий Красной Армии в районе Курской дуги вызревал постепенно. Вопрос о выборе стратегических действий в конце марта — начале апреля многократно обсуждался в Государственном комитете обороны и Ставке ВГК [lxiii].

Таким образом, важнейшее стратегическое решение формировалось не без сомнений и колебаний. Это было в духе того, о чем писал в 1920-х гг. А.А. Свечин. Размышляя о выработке и принятии стратегического решения, он отмечал, что командующий должен вынашивать свое решение в муках, как бы выстрадать его [lxiv]. Изучение военной истории позволяет говорить о том, что именно так готовились и принимались решения Петром Великим, М.Б. Барклаем-де-Толли, М.И. Кутузовым, А.А. Брусиловым и другими крупнейшими отечественными полководцами.

После двух тяжелейших лет войны, горьких поражений и выдающихся побед под Москвой и под Сталинградом, к моменту Курской битвы у И.В. Сталина и у советских военачальников — прежде всего Г.К. Жукова, тогда заместителя Верховного Главнокомандующего и первого заместителя наркома обороны, а также А.М. Василевского, тогда начальника Генштаба РККА в ранге заместителя наркома обороны (т.е., на полступеньки ниже ранга Жукова), — складывалось адекватное представление об оперативно-стратегическом искусстве вермахта. Отличительной чертой этого искусства были раз за разом предпринимавшиеся попытки (во многих случаях небезуспешные) реализовать формулу шлиффеновских «Канн» в оперативно-стратегическом масштабе с целью окружения и уничтожения крупных группировок войск Красной Армии.

Советским высшим руководством и военным командованием был накоплен огромный, во многом очень горький опыт войны. На основе этого опыта сформировались в целом эффективные органы стратегического управления (руководства). Ставка ВГК во главе с И.В. Сталиным, занявшим сразу несколько постов, была (пользуясь выражением А.А. Свечина) «интегральным полководцем». Сталин, осуществляя руководство, к лету 1943 г. в вопросах стратегического и оперативного искусства в полной мере опирался на работу Генерального штаба, чего нередко не было в 1941 и 1942 гг. [lxv] Можно сказать, что советский Генштаб к 1943 г. стал «мозгом армии», к чему призывал в конце 1920-х — начале 1930-х гг. в своем капитальном труде Б.М. Шапошников.

С.М. Штеменко, занимавший пост начальника Генштаба ВС СССР в 1948–1952 гг., писал: «Примерно ко второй половине 1942 года организационные формы Генерального штаба пришли в соответствие с содержанием его работы». Сергей Матвеевич далее отмечал: «К этому же времени устоялся и личный состав [lxvi]. Канули в прошлое «авралы». Установилась планомерность, позволявшая глубоко обдумывать обстановку и вытекающие из нее задачи, все рассчитать во времени и пространстве, каждое оперативное мероприятие, любое предложение должным образом обосновать. Генеральный штаб являлся рабочим органом Ставки и подчинялся только Верховному Главнокомандующему» [lxvii]. Здесь надо еще раз напомнить, что Верховный Главнокомандующий сам был и Наркомом обороны. Так что Генштаб не был органом, автономным от Наркомата обороны, а являлся частью советского военного ведомства. В последнем имелся еще целый ряд важнейших органов управления, которые в рамках единого наркомата тесно взаимодействовали с Генштабом. И эти структуры Наркомата обороны в такой же мере, что и Генштаб РККА, были рабочими органами Ставки ВГК. Это относится в том числе к подразделениям военного ведомства, которые занимались вопросами связи, тылового обеспечения, формированием войск, перевозками и др.

Превращение Ставки ВГК в эффективный орган стратегического руководства (управления) заняло довольно много времени. Как считал А.М. Василевский, важной вехой в овладении И.В. Сталиным современного военного искусства стала Сталинградская битва, однако «в полном мере владеть методами и формами руководства он стал лишь в ходе сражения на Курской дуге», т.е. на третий год Великой Отечественной войны. Сталин стал хорошо, по авторитетному замечанию А.М. Василевского, разбираться не только в стратегии, но и в оперативном искусстве, в силу чего он «оказывал большое влияние на ход разработки операций» [lxviii].

Несколько по-иному оценивал уровень оперативно-стратегического руководства Сталина в 1943 г. Маршал Победы Г.К. Жуков. Он отмечал, что Сталин при принятии решений, в частности о переходе советских войск в контрнаступление после завершения Курской оборонительной операции, «часто горячился и торопился вступить в сражение», не придерживаясь «основных законов оперативно-стратегического искусства», не учитывая необходимость пополнить запасы горючего, боеприпасов и других видов материально-технического обеспечения, организовать взаимодействие всех родов войск, осуществить тщательную разведку, произвести некоторую перегруппировку войск, особенно артиллерии и танков. На все это, отмечал Георгий Константинович, «по самым жестким подсчетам … необходимо было минимум восемь суток» [lxix].

Жуков писал: «Мне и А.М. Василевскому стоило большого труда доказать ему необходимость не спешить с началом действий и начинать операцию только тогда, когда она будет всесторонне подготовлена и материально обеспечена» [lxx]. Далее Георгий Константинович отмечал: «Конечно, при этом приходилось серьезно спорить и выслушивать от И.В. Сталина неприятные и незаслуженные слова. Но тогда мы мало обращали на это внимания» [lxxi].

Высшее советское командование регулярно направляло представителей Ставки во фронтовое звено, а фактически и ниже. В Оперативном управлении (позднее трансформировавшемся в Главное оперативное управление) Генштаба РККА был также создан и корпус офицеров — представителей ГШ. Это все были весьма важные элементы стратегического управления (руководства).

В работе Ставки ВГК особая роль принадлежит Маршалам Советского Союза Г.К. Жукову и А.М. Василевскому. Последний был одним из выпускников «маршальского курса» Военной Академии Генерального штаба РККА, в числе преподавателей которых был и А.А. Свечин.

Блестяще в работе Ставки ВГК проявил себя крупнейший советский генштабист, генерал армии А.И. Антонов, официально ставший начальником Генштаба лишь в 1945 г., но фактически бывший им определенное время и до этого, поскольку А.М. Василевского Сталин очень часто направлял на различные участки советско-германского фронта в качестве представителя Ставки ВГК. Антонов тоже был выпускником этого же «маршальского курса».

Проявила себя в Курской битве целая плеяда выдающихся советских полководцев — командующих армиями и фронтами. Среди них прежде всего надо назвать генералов армии Н.Ф. Ватутина и К.К. Рокоссовского. В.Н. Замулин обоснованно писал о Николае Федоровиче Ватутине, что тот «в совершенстве владел навыками управления войсками стратегического объединения», что при этом Николай Федорович «в ходе боевой работы демонстрировал высокую культуру общения с подчиненными, был корректен и уважал их человеческое достоинство» [lxxii]. Такими же качествами, по свидетельству многих современников, сослуживцев, обладал и К.К. Рокоссовский. Заметим, что высокая культура общения с подчиненными выделяла Ватутина и Рокоссовского из многих других наших командующих того периода.

8 апреля 1943 г. Ставка направила Г.К. Жукова в район Курского выступа для изучения обстановки. По итогам этой поездки он доложил Сталину свое мнение по этому вопросу [lxxiii]. В докладной записке Верховному главнокомандующему Георгий Константинович писал:

«Докладываю свое мнение о возможных действиях противника весной и летом 1943 г. и соображения о наших оборонительных боях на ближайший период.

1. Противник, понеся большие потери в зимней кампании 42/43 года, видимо, не сумеет создать к весне большие резервы для того, чтобы вновь предпринять наступление для захвата Кавказа и выхода на Волгу с целью глубокого обхода Москвы.

Ввиду ограниченности крупных резервов противник вынужден будет весной и в первой половине лета 1943 года развернуть свои наступательные действия на более узком фронте и решать задачу строго по этапам, имея основной целью кампании захват Москвы.

Исходя из наличия в данный момент группировок против наших Центрального, Воронежского и Юго-Западного фронтов, я считаю, что главные наступательные операции противник развернет против этих трех фронтов, с тем чтобы, разгромив наши войска на этом направлении, получить свободу маневра для обхода Москвы по кратчайшему направлению.

2. Видимо, на первом этапе противник, собрав максимум своих сил, в том числе до 13–15 танковых дивизий, при поддержке большого количества авиации нанесет удар своей орловско-кромской группировкой в обход Курска с северо-востока и белгородско-харьковской группировкой в обход Курска с юго-востока» [lxxiv].

В своем докладе Сталину Жуков делал исключительно важный вывод: «Переход наших войск в наступление в ближайшие дни с целью упреждения противника считаю нецелесообразным. Лучше будет, если мы измотаем противника на нашей обороне, выбьем его танки, а затем, введя свежие резервы, переходом в общее наступление окончательно добьем основную группировку противника» [lxxv]. Оценки и выводы Г.К. Жукова совпадали с разработками Генштаба РККА.

Замысел противника на летнюю кампанию 1943 г. четко и однозначно был разгадан. Для этого было необходимо иметь в достаточно большом объеме достоверные данные разведки и понимать оперативно-стратегическое мышление противника.

12 апреля 1943 г., вечером, в Ставке было принято предварительное решение о преднамеренной обороне. В принятии этого решения участвовали И.В. Сталин, Г.К. Жуков, А.И. Василевский, А.И. Антонов. Как отмечают российские авторы Д.Г. Гужва и С.В. Покровский, «отсутствие окончательного решения Ставки позволяло обсуждать замыслы и обороны, и упреждающего наступления» [lxxvi].

Сам Сталин, как писал Г.К. Жуков, некоторое время колебался, встретить ли наступление противника обороной наших войск или не ждать этого наступления и нанести упреждающий удар (это предлагало командование Воронежского фронта). Жуков отмечал: «И.В. Сталин говорил, что наша оборона может не выдержать удара немецких войск, как не раз это бывало в 1941 и 1942 годах. В то же время он не был уверен в том, что наши войска в состоянии разгромить противника своими наступательными действиями. Это колебание продолжалось, как я помню, почти до середины мая» [lxxvii].

Георгий Константинович вспоминал, что одновременно «с планом обороны и контрнаступления решено было разработать также и план наступательных действий, не ожидая наступления противника, если оно будет затягиваться на длительный срок» [lxxiii].

Генерал армии Н.Ф. Ватутин (командующий Воронежским фронтом) и генерал-полковник (с 28 апреля 1943 г. — генерал армии) Р.Я. Малиновский (командующий Юго-Западным фронтом) в этих условиях продолжали предлагать нанести по вермахту упреждающий удар в Донбассе. По некоторым сведениям, сторонниками такого решения были Маршалы Советского Союза К.Е. Ворошилов, С.К. Тимошенко и др. Ватутин предлагал нанести упреждающий удар по белгородско-харьковской группировке врага. Его в этом поддерживал член Военного совета Воронежского фронта генерал-лейтенант Н.С. Хрущев. Эти мнения не разделяли в Генштабе РККА А.М. Василевский и А.И. Антонов, а также Г.К. Жуков, о чем они докладывали Сталину [lxxix].

В результате всех обсуждений Сталин окончательно утвердил план проведения летом 1943 г. стратегических оборонительный действий на первой стадии в районе Курской дуги. Командованию фронтов было дано указание построить здесь прочную, глубокоэшелонированную оборону. Как отмечал А.М. Василевский: «этот план являлся центральной частью общего стратегического плана, принятого Ставкой на летне-осеннюю кампанию 1943 года» [lxxx].

В результате определения того, что главные события летом 1943 г. на советско-германском фронте развернутся в районе Курска, на Курской дуге, составлявшей немногим больше десяти процентов от его протяженности, там было сосредоточено 26,5% личного состава, 23% артиллерии и 34% танков от общего их числа в действующей армии [lxxxi].

Крайне важно было определить главные направления ударов гитлеровских войск: на них указывала и конфигурация Курского выступа, и данные всех видов советской военной разведки. И эта задача в целом была успешно решена, о чем свидетельствует цитированная выше докладная записка Г.К. Жукова И.В. Сталину. Определение направлений главных ударов давало возможность строить именно на этих направлениях самые мощные оборонительные рубежи, концентрировать силы и средства, в том числе дислоцировать необходимые резервы.

Красная Армия не располагала ресурсами, которые позволяли бы создать многоэшелонную оборону по всему весьма протяженному советско-германскому фронту. Не было ресурсов даже для создания плотной обороны по всему периметру Курского выступа [lxxxii]. В силу этого правильное определение направлений главного удара вермахта играло огромную, принципиальную роль.

Весьма важным было решение Ставки создать еще один фронт — Степной. Он был развернут за Воронежским и Центральным фронтами. С.М. Штеменко в этой связи отмечал: «И.В. Сталин считал, что на всякий случай Степной военный округ надо заранее поставить на центральном направлении в затылок действующим фронтам, имея в виду возможность использования его и для решения оборонительных задач, если к тому вынудит обстановка» [lxxxiii]. Такое решение Сталина, Ставки, как показали события Курской битвы, полностью оправдало себя. Г.К. Жуков писал, что «Ставка правильно использовала Степной фронт. Если бы его силы в ходе оборонительного сражения не были введены для усиления Воронежского фронта, то последний мог оказаться в крайне опасном положении» [lxxxiv].

Ожидая то, что именно в районе Курской дуги развернутся главные события лета 1943 г., командование Воронежского и Центрального фронтов направляло в Ставку ВГК заявки на усиление своих сил и средств, прежде всего на ожидаемых направлениях главных ударов противника.

С.М. Штеменко писал: «Все такие запросы Ставка тщательно рассматривала и, не в пример прошлому, имела теперь возможность удовлетворять их почти полностью». Сергей Матвеевич отмечал, что «к этому времени наша страна обладала уже слаженной военной экономикой», что «металлургия, энергетика и машиностроительная промышленность Урала, Западной Сибири и Казахстана предоставляли широкую базу для производства необходимого фронту вооружения и боевой техники» [lxxxv].

Построение обороны на Курской дуге

На Курской дуге советскими войсками было оборудованы оборонительные рубежи. В армиях подготавливались главная, вторая и тыловая полосы обороны, во фронтах — три оборонительных рубежа. Кроме того, был создан оборонительный рубеж Степного фронта, и по р. Дон готовился государственный оборонительный рубеж. На направлениях вероятных ударов противника четыре рубежа были заняты войсками. Общая глубина обороны с учетом Степного фронта достигала более 300 км. Полоса обороны состояла из двух-трех позиций, каждая из них имела по две-три траншеи [lxxxvi].

Объем работ, проведенных инженерными службами фронтов, был огромен. Так, только в расположении Центрального фронта в апреле–июне было подготовлено до 5 тыс. км траншей и ходов сообщения, установлено более 300 км проволочных заграждений (из них около 30 км были электрифицированы). Колоссальными были масштабы минирования — было установлено более 400 тыс. мин и фугасов. Было сооружено свыше 60 км надолб, отрыто до 80 км противотанковых рвов [lxxxvii].

К.К. Рокоссовский, командующий Центральным фронтом, основываясь, в частности, на данных разведки, исходил из того, что противник нанесет главный удар по войскам правого крыла фронта. Здесь на 95-километровом участке, который составлял 31% общей протяженности его полосы обороны, Константин Константинович сосредоточивал все свои основные силы. Особенно сильно укреплялась 30-километровая полоса вдоль железной дороги Орел — Курск [lxxxviii].

В полосе обороны Воронежского фронта было отрыто 55 854 окопа для противотанковых ружей, ручных и станковых пулеметов, 4240 км траншей и ходов сообщения, 28 058 стрелковых окопов, 17 505 землянок и убежищ, 5322 командных и наблюдательных пункта; было установлено до 600 км проволочных препятствий [lxxxix].

В составе Центрального и Воронежского фронтов создавались мощные резервы: общевойсковые, танковые, артиллерийские, противотанковые, инженерные и др., а также подвижные отряды заграждений (ПОЗ).

В армиях имелись артиллерийские и зенитно-артиллерийские группы. Оборона на глубину 30–35 км готовилась как противотанковая. Основу ее составляла система противотанковых опорных пунктов и районов, тесно взаимодействующих с артиллерийскими противотанковыми резервами (о которых уже говорилось выше) и подвижными отрядами заграждения, а также с авиацией. На танкоопасных направлениях плотность противотанковой артиллерии достигала 23 единиц, а минновзрывных заграждений — 1400–1600 мин на 1 км фронта [xc].

В отражении атак танков противника были призваны участвовать прямой наводкой не только артиллерийские противотанковые подразделения, легкие артиллерийские полки, но даже и гаубичная артиллерия [xci].

Титаническую работу, как отмечал Г.К. Жуков, проделали службы Красной Армии по тыловому обеспечению войск [xcii].

В предыдущие периоды Великой Отечественной войны Красная Армия неоднократно пыталась создать сильные оборонительные рубежи на основе инженерных сооружений, но их часто не успевали занимать наши войска в силу высокой динамики действий подвижных соединений и объединений вермахта, проблем с подвижностью наших войск, ошибок в определении направлений германского главного удара, недостатков в управлении РККА. Так, весной 1942 г. были развернуты весьма масштабные оборонительные работы на курском, воронежском, сталинградском направлениях, а также на Северном Кавказе. Создавались тыловые оборонительные рубежи, что должно было обеспечивать постоянное наращивание глубины подготовленной в инженерном отношении стратегической обороны. Но эти меры в 1942 г. не дали ожидаемых результатов.

В формировании группировки советских войск на Курской дуге имели место ошибки. Более мощный удар немцы нанесли по Воронежскому фронту. По 6-й и 7-й гвардейским армиям Воронежского фронта противник в первый день наступления нанес удар почти пятью корпусами, тогда как по обороне Центрального фронта — тремя корпусами. Это отмечал в воспоминаниях Г.К. Жуков [xciii]. Но при этом Центральному фронту было придано упомянутое выше такое мощное в огневом отношении соединение артиллерии, каковым являлся артиллерийский корпус прорыва РВГК. Маршал Советского Союза К.С. Москаленко, командовавший (в звании генерал-лейтенанта) во время Курской битвы 40-й армией, отмечал, что в войсках Центрального фронта Рокоссовского было на 2401 орудие и миномет больше, чем в войсках Воронежского фронта Ватутина [xciv].

Рядом исследователей делается предположение, что в целом такое повышенное внимание Ставки к Центральному фронту по сравнению с Воронежским фронтом было связано с тем, что «северный фас Курского выступа находился ближе к Москве. В силу этого здесь должна была быть более сильная группировка для прикрытия Москвы на случай каких-то неожиданностей» [xcv]. Думается, что это вполне верное предположение.

О ходе боевых действий

В рамках Курской оборонительной операции были осуществлены две фронтовые оборонительные операции: одна на орловско-курском направлении (5–12 июля 1943 г.), другая на белгородско-курском направлении (5–23 июля 1943 г.). Продолжительность Курской стратегической оборонительной операции составила 19 суток, ширина фронта боевых действий — 550 км, глубина отхода войск советских фронтов — 12–35 км [xcvi].

Оборона советских войск под Курском носила в высшей степени активный характер. Это выражалось в нанесении многочисленных контрударов и проведении большого количества контратак, в осуществлении широкого маневра силами и средствами. Танковые корпуса входили в состав фронтовых резервов, а танковые армии составляли вторые эшелоны фронтов. Они применялись как для нанесения мощных контрударов, так и для занятия и удержания подготовленных рубежей обороны совместно с общевойсковыми соединениями. Танковые полки и бригады частью сил придавались стрелковым соединениям, а частью использовались в резерве общевойсковых армий [xcvii].

Глубокое оперативное построение войск Воронежского и Центрального фронтов давало возможность в ходе оборонительного сражения прочно удерживать вторые и армейские полосы обороны и фронтовые рубежи, не позволяя противнику прорваться в оперативную глубину. Большую устойчивость и высокую активность нашей обороне на Курской дуге придавал широкий маневр вторыми эшелонами и резервами, проведение артиллерийской контрподготовки и другие меры [xcviii].

При этом, как отмечается в профессиональных военно-научных публикациях Министерства обороны РФ, контрудары в ряде случаев готовились поспешно, слабо организовывалось обеспечение войск, неустойчивым было взаимодействие, удары наносились по противнику, не утратившему наступательных возможностей [xcix].

В ходе боев на Курской дуге советское командование обращало большое внимание на устранение недостатков в тактике действий наших войск. На это, к примеру, было обращено внимание в документе, который был направлен командирам соединений (вплоть до дивизий) за подписью командующего Воронежским фронтом Н.Ф. Ватутиным: «… Силы артогня полностью не используются, артиллерия в динамике боя отстает от пехоты и танков. В дальнейшем не допускать отставание артиллерии. Всякое сопротивление подавлять массированным артминогнем и огнем во взаимодействии пехотного оружия. Отмечается много лобовых ударов… Недостатки в тактике действия войск немедленно устранить» [c].

В ходе Курской оборонительной операции имели место оперативные окружения соединений Красной Армии силами вермахта и войск СС. На основе изучения рассекреченных архивных данных В.Н. Замулин пишет о четырех таких ситуациях [ci]. Такие окружения, благодаря последующим успешным действиям советских войск, носили временный характер и не имели оперативных, а тем более стратегических последствий.

Огромную роль в Курской оборонительной операции сыграла советская артиллерия. Она проявила себя в том числе как основное средство борьбы с бронетанковыми группировками противника, тесно взаимодействуя с другими родами войск и авиацией [cii].

В ходе Курской битвы развернулась ожесточенная борьба в воздухе. Это имело место как в ее оборонительный период, так и в последовавшем за ним контрнаступлении. Особый накал такой борьбы, как пишет исследователь истории отечественной авиации Д.Б. Хазанов, наступал обычно «в решающие моменты боевых действий наземных войск». Главным способом достижения господства в воздухе были воздушные бои. Наряду с воздушными боями наша авиация наносила удары и по вражеским аэродромам. На завоевание господства в воздухе «советское командование затратило огромные усилия». Эта задача была выполнена к концу оборонительных боев [ciii].

Д.Б. Хазанов также отмечает, что затянувшийся период завоевания господства в воздухе был связан с тем, что «к началу напряженных боев командирами авиационных корпусов и дивизий не было должным образом организовано радиоуправление истребителями над полем боя с земли» [civ]. При этом, по приводимым им оценкам, потери ВВС РККА в ходе Курской оборонительной операции значительно превышали потери люфтваффе, но и гитлеровская авиация понесла невосполнимый урон [cv].

Если говорить о наземных боях, то здесь следует отметить, что мощь ударов танковых соединений вермахта и войск СС была такова, что они были близки к выходу на оперативный простор в районе Прохоровки в полосе Воронежского фронта. Потребовались огромные усилия, масштабные контрудары со стороны Красной Армии, чтобы парировать эту угрозу. Одних только оборонительных сооружений, мощи артиллерии оказалось недостаточно для того, чтобы обескровить наступающего врага и остановить его продвижение вперед. Пришлось задействовать для контрударов силы и средства второго стратегического эшелона (Степного фронта под командованием генерал-полковника Ивана Степановича Конева), которые предназначались для общего стратегического контрнаступления. Эти силы были выделены Ставкой с «большим скрипом», поскольку их планировалось «использовать в момент, когда противник выдохнется и начнет переходить к обороне» [cvi]. Из состава Степного фронта были дополнительно задействованы армии: 5-я гвардейская (под командованием генерал-лейтенанта А.С. Жадова), 5-я гвардейская танковая (под командованием генерал-лейтенанта бронетанковых войск П.А. Ротмистрова), [cvii] а также несколько отдельных танковых и механизированных корпусов [cviii]. Все они были переданы в оперативное подчинение командованию Воронежского фронта. Их действия поддерживались силами 2-й воздушной армии (командующий генерал-лейтенант авиации С.А. Красовский) и 17-й воздушной армии (командующий генерал-лейтенант авиации В.А. Судец), а также авиации дальнего действия [cix].

Крупнейшее встречное сражение танковых сил противоборствующих сторон юго-западнее станции Прохоровка стало одним из важнейших событий в рамках боев на южном фасе Курской дуги. Как подтверждают новейшие исследования, сражение завязалось 11 июля и продолжалось до 16 июля. Кульминацией его стало 12 июля [cx]. При этом наносившие контрудар соединения Красной Армии понесли значительные потери, в том числе в бронетанковой технике [cxi]. Тяжелые потери понесли и немецкие войска. Вопрос о соотношении этих потерь до настоящего времени является предметом споров отечественных историков.

Продолжаются споры историков и по поводу эффективности контрудара под Прохоровкой и его результатов. В том числе отмечается, что в танковом сражении под Прохоровкой определяющую роль играли все-таки объединения и соединения, собственно, Воронежского фронта помимо тех, что были переданы ему из состава Степного фронта.

Высказывается также точка зрения, в соответствии с которой «кризис немецкого наступления возник не в результате контрудара под Прохоровкой, а связи с переходом в контрнаступление войск Брянского и Западного фронтов», что «угроза разгрома немецко-фашистских войск в районе Орла вынудила Гитлера [cxii] остановить операцию “Цитадель”» [cxiii]. Действия Брянского и Западного фронтов в тот период Курской битвы, безусловно, сыграли свою роль, однако главные события, как свидетельствуют многие документы, воспоминания участников тех сражений, исследования отечественных ученых, позволяют говорить о том, что решающая роль в этом важнейшем поражении немцев принадлежала советским войскам, сражавшимся непосредственно на Курском выступе.

Весь комплекс подготовительных мер, активные и в целом умелые действия советских войск, массовый героизм воинов в Курской стратегической оборонительной операции привели к тому, что впервые за годы Великой Отечественной войны немецкое наступление было остановлено на тактической (Центральный фронт) или на небольшой оперативной (Воронежский фронт) глубине [cxiv]. Противник оказался не в состоянии осуществить прорыв глубже первого армейского оборонительного рубежа. В полосе Центрального фронта прорыв захлебнулся на глубине 12 км, Воронежского фронта — 35 км. В полосе Центрального фронта наступление было задержано и окончательно сорвано 10 июля. На южном фасе Курской дуги немцы начали отход на исходные позиции 16 июля [cxv].

* * *

Курская стратегическая оборонительная операция, завершившаяся 23 июля, сорвала наступление немецко-фашистских войск и создала благоприятные условия для последующего стратегического контрнаступления советских войск фактически без оперативной паузы.

В ходе контрнаступления разгром орловской группировки противника (по плану «Кутузов») был осуществлен войсками левого крыла Западного фронта (командующий генерал-полковник Василий Данилович Соколовский), Брянского фронта (командующий генерал-полковник Mаркиан Михайлович Попов) и правого крыла Центрального фронта.

Наступательная операция на белгородско-харьковском направлении (по плану «Полководец Румянцев») проводилась силами Воронежского и Степного фронтов во взаимодействии с войсками Юго-Западного фронта (командующий генерал армии Родион Яковлевич Малиновский) [cxvi].

В Орловской операции войска Красной Армии применяли концентрические удары по противостоящей группировке вермахта по сходящимся направлениям с последующим дроблением и уничтожением этой группировки по частям. В Белгородско-Харьковской операции главный удар наносился смежными флангами фронтов. Это создавало условия для быстрого взлома глубокой и сильной обороны немцев, для рассечения его группировки на две части и выход наших войск в тыл харьковского оборонительного района противника [cxvii].

5 августа Красная Армия освободила Орел и Белгород. Они стали «городами первого салюта»: вечером 5 августа в Москве был дан первый в Великой Отечественной войне артиллерийский салют в честь доблестных войск, одержавших победы.

Курская битва завершилась 23 августа 1943 г. освобождением Харькова.

Победой в этой битве был обеспечен окончательный перелом во Второй мировой войне. В результате разгрома Красной Армией значительных сил вермахта на советско-германском фронте возникли более благоприятные условия для развертывания действий американо-английских войск в Италии, проходившего практически одновременно с Курской битвой. Было положено начало распаду фашистского блока — потерпел крах режим Муссолини. Италия вышла из войны на стороне Германии.

Стратегическая инициатива полностью перешла к Красной Армии. Продолжилась серия крупных наступательных операций наших войск, завершившихся полным поражением такого опаснейшего врага и нашей страны, нашего народа и всего человечества, как нацистская Германия.

i. См.: Курская битва 1943. Военная энциклопедия. В восьми томах. Том 4. М.: Воениздат, 1999. С. 359.

ii. Лопуховский Л. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Яуза: Эксмо, 2006. С. 561.

iii. Василевский А.М. Дело всей жизни. М.: Политиздат, 1973. С. 299.

iv. Карпов В.В. Жуков на фронтах великой войны. М.: Вече, 1996. С. 215.

v. Манштейн Э. Утерянные победы. Пер. с нем. М.: АСТ; СПб: Terra Fantastica, 1999.С. 517.

vi. Дашичев В.И. Банкротство стратегии германского фашизма. М.: Наука, 1973. Т. 2. С. 410–413.

vii. Фон Манштейн отмечал, что для достижения внезапности путем дезинформации и дезориентации советского командования, в большом масштабе проводились «ложные маневры, чтобы замаскировать цели нашей операции». Далее он приводит сведения о других мероприятиях его группы армий в этих целях: «С началом подготовки к опе­рации «Цитадель» подобные мероприятия должны были вылиться в большие передвижения всех не занятых в начале наступления автотранспортных частей в направлении на Донбасс, где уже про­водились ложные приготовления к наступлению. Мы изготовили даже макеты танков, которые транспортировали в Донбасс для введения в заблуждение вражеской воздушной разведки». — Манштейн Э. Указ. соч. С. 525.

viii. Дашичев В.И. Указ. соч. С. 413.

ix. Манштейн Э. Указ. соч. С. 517–518.

x. См.: Великая Отечественная война 1941–1945. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. Книга 1. Суровые испытания. В.А. Золотарев, Г.Н. Севостьянов (сопредседатели ред. комиссии). М.: Наука, 1998. Исаев А. «Котлы» 1941-го. История ВОВ, которую мы не знали. М.: Яуза: Эксмо, 2005. 1941 год: Страна в огне. В 2 кн. Кн. 1. Очерки. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2011.

xi. Манштейн Э. Указ. соч. С. 524.

xii. См.: Шлиффен. Канны. Пер. с нем. М.: Воениздат, 1936. С. 16–17.

xiii. Рокоссовский К.К. Солдатский долг. М.: Яуза: Эксмо, 2023. С. 295.

xiv. См., например, Великая Отечественная война. 1941–1945 годов. В 12-ти томах. Том третий. Битвы и сражения, изменившие ход войны. Жуковский; М.: Кучково поле, 2012. С. 526.

xv. Там же. С. 528.

xvi. Манштейн Э. Указ. соч. С. 520.

xvii. Больных А.Г. Молниеносная война. Блицкриги Второй мировой. М.: Яуза: Эксмо, 2008. С. 232.

xviii. Там же. С. 232–233.

xix. Переслегин Б. Комментарии к кн. Манштейна Э. «Утерянные победы». С. 540.

xx. Стратегические решения и Вооруженные силы. Том первый, часть 1–3. Под ред. Золотарева В.А. М.: «АРБИЗО», 1995. С. 303.

xxi. Курская битва 1943. Военная энциклопедия. В восьми томах. Том 4. М.: Воениздат, 1999. С. 358.

xxii. См.: Свечин А.А. Стратегия. Жуковский; М.: Кучково поле, 2003. С. 320–326.

xxiii. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12-ти томах. Том третий. Битвы и сражения, изменившие ход войны. С. 528.

xxiv. Барятинский М.Б. Танки Гитлера в бою. М.: Яуза: Эксмо, 2010. С. 242.

xxv. Шмелев И. История танка. 1916–1996. М.: Изд. дом «Техника-молодежи», 1996. С. 112.

xxvi. А.Г. Больных делает важное замечание о том, что слишком большой вес такой новейшей немецкой бронетехники как «Тигр» и «Элефант» серьезно затруднял проблемы с ее эвакуацией с поля боя после повреждения. — См. Больных А.Г. Молниеносная война. Блицкриги Второй мировой. М.: Яуза: Эксмо, 2008. С. 240. Очевидно, что это был немаловажный фактор, затруднявший восстановление боеспособности немецких танковых соединений.

xxvii. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12-ти томах. Том седьмой. Экономика и оружие войны. Жуковский; М.: Кучково поле, 2013. С. 602.

xxviii. Там же. С. 628.

xxix. Соболев Д.А. История самолетов. 1919–1945 гг. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1997. С. 246–247.

xxx. Соболев Д.А. Указ. соч. С. 248.

xxxi. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12-ти томах. Том седьмой. Экономика и оружие войны. Жуковский; М.: Кучково поле, 2013. С. 626.

xxxii. В отечественной литературе существуют разные оценки характеристик советской боевой авиации по сравнению с немецкой авиацией. Традиционно утверждалось, что новейшие советские самолеты, появившиеся непосредственно в предвоенный период, стали не уступать характеристикам немецкой боевой авиации. Наиболее рельефно эту точку зрения отстаивал А.С. Яковлев, генеральный конструктор истребителей и заместитель Наркома авиационной промышленности в годы Великой Отечественной войны. (См.: Яковлев А.С. Цель жизни. Записки авиаконструктора. Изд. 6-е, дополненное. М.: «Республика», 2000. С. 190.) В последние 20–30 лет по мере рассекречивания соответствующих архивных материалов, учета опубликованных оценок большого числа летчиков-фронтовиков и ряда специальных углубленных исследований картина стала меняться.

xxxiii. Смирнов А. Боевая работа советской и немецкой авиации в Великой Отечественной войне. – М.: АСТ: Транзиткнига, 2006. С. 160.

xxxiv. Там же.

xxxv. Хазанов Д.Б. Авиация в Курской битве. Провал операции «Цитадель». М.: Яуза: Эксмо, 2013. С. 26.

xxxvi. Там же. С. 307.

xxxvii. Там же. С. 27.

xxxviii. Там же.

xxxix. Соболев Д.А. Указ. соч. С. 276–277.

xl. Смирнов А. Указ. соч. С. 125.

xli. Мильбах В.С., Чернухин В.А. «Артиллерии стоять насмерть – ни шагу назад!» Проблемные вопросы подготовки и применения артиллерии в Курской стратегической оборонительной операции (5–23 июля 1943г.) // Военно-исторический журнал, № 6, 2023. С. 38.

xlii. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12-ти томах. Том седьмой. Экономика и оружие войны. М.: Кучково поле, 2013. С. 605.

xliii. Там же. С. 612.

xliv. Мильбах В.С., Чернухин В.А. Указ. соч. С. 38.

xlv. Там же.

xlvi. Там же. С. 39.

xlvii. Мильбах В.С., Чернухин В.А. Указ. соч. С. 38.

xlviii. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12-ти томах. Том седьмой. Экономика и оружие войны. С. 621.

xlix. До лета 1943 г. управление военной разведкой в Наркомате обороны претерпело многократные изменения, далеко не всегда оправданные. В послевоенные годы на многие десятилетия в принципе была восстановлена та система управления военной разведкой, которая имелась накануне Великой Отечественной войны. Вновь все виды военной разведки, включая стратегическую агентурную разведку были сосредоточены в Генеральном штабе, с подчинением их начальнику Генерального штаба Вооруженных сил.

l. См.: Кондрашов В.В. Военные разведчики. М.: изд. «Стратегические приоритеты», 2019. С. 123–124.

li. Там же. С. 121.

lii. Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Том третий. С. 534.

liii. Кондрашов В.В. Военные разведки во Второй мировой войне. М.: Кучково поле, 2014. С. 344.

liv. Замулин В.Н. Курская битва. Коренной перелом в Великой Отечественной войне. М.: Вече, 2024. С. 162–171.

lv. Курская битва. // Военная энциклопедия. С. 360.

lvi. Кондрашов В.В. Военные разведки во Второй мировой войне. С. 342.

lvii. Служба внешней разведки Российской Федерации. 100 лет. Документы и свидетельства. М.: изд. Комсомольская правда, 2021. С. 152.

lviii. Кондрашов В.В. Военные разведки во Второй мировой войне. М.: Кучков поле, 2014. С. 331.

lix. См.: Лота В. Секретный фронт Генерального штаба. М.: «Молодая гвардия», 2005. С. 407.

lx. Скороспелов П.П., Сорокин А.К. Теория победы. Советское политическое и военное руководство и планирование применения Красной Армии в 1920–1945 гг. М.: Росспэн, 2024. С. 63–67.

lxi. Кондрашов В.В. Там же. С. 345.

lxii. Жуков Г.К. Указ. соч. С.568.

lxiii. Василевский А.И. Указ. соч. С. 309.

lix. См.: Кокошин А.А. Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник Александр Андреевич Свечин. О его жизни, идеях, трудах и наследии для настоящего и будущего. М.: изд. МГУ, 2013. С. 364.

lxv. Вскоре после начала Великой Отечественной войны были внесены радикальные изменения в структуру Генштаба РККА. 28 июля 1941 г., согласно Постановлению ГКО № 300, из Генштаба передавались в другие структуры Наркомата обороны СССР следующие подразделения: организационное и мобилизационное управления, управления укомплектования и устройства войск, военных сообщений, автодорожное, устройства тыла и снабжения войск, а также узел связи. В Генштабе оставались шесть управлений: оперативное, разведывательное, военно-топографическое, устройства оперативного тыла, строительства укрепленных районов, шифровальное и три отдела — военно-исторический, кадров и общий. В Оперативном управлении были созданы направления в составе до десяти сотрудников на каждый фронт. В начале августа 1941 г. была утверждено «Положение о Генеральном штабе». В соответствии с ним, Генштаб определялся как центральный орган управления Наркомата обороны (выделено авт.) по подготовке и использованию Вооруженных Сил для обороны страны. Генштабу вменялось: разработка директив и приказов Ставки ВГК по оперативному использованию вооруженных сил и планов войны на театрах военных действий; организация и руководство деятельностью всех видов разведки; руководство военно-топографической службой Красной Армии и снабжением войск топографическими картами; руководство оперативной подготовкой всех родов войск, штабов, служб и органов тыла. — Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны. Документы и материалы 1941 год. Русский архив. Великая Отечественная. 23. 12 (1). М.: ТЕРРА, 1997. С. 7. См. также: Кокошин А.А. Стратегическое управление. Теория, исторический опыт, сравнительный анализ, задачи для России. М.: РОССПЭН, 2003. С. 214–227. После Великой Отечественной войны многие функции и полномочия, изъятые у Генштаба РККА в 1941 г., вернулись в Генеральный штаб Вооруженных сил СССР (и перешли в ГШ ВС РФ). Так что ГШ послевоенных десятилетий в нашей стране был подобен Генштабу РККА, который имелся в Наркомате обороны СССР в 1940–1941 гг. с начальниками ГШ в лице К.А. Мерецкова, а затем Г.К. Жукова.

lxvi. Исследователи Института военной истории Минобороны РФ на основе архивных документов писали о том, что с начала Великой Отечественной войны до мая 1943 г. сменилось восемь (!) начальников Оперативного отдела Генштаба РККА. — Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны. Документы и материалы 1941 года. Русский Архив. Великая Отечественная. 23.12 (1). М.: Терра, 1997. С. 11.

lxvii. Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны. Книга первая. М.: Воениздат, 1985. С. 161.

lxviii. Василевский А.М. Указ. соч. С. 127.

lxix. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Яуза, 2023. С. 579.

lxx. Там же.

lxxi. Там же.

lxxii. Замулин В.Н. Курская битва. Коренной перелом в Великой Отечественной войне. С. 277.

lxxiii. Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны. Документы и материалы 1941 год. // Великая Отечественная. Том 12 (1). М.: «Терра», 1997. С. 14.

lxxiv. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Яуза, 2023. С. 544.

lxxv. Там же. С. 545.

lxxvi. Гужва Д.Г., Покровский С.В. «Переход наших войск в наступление…с целью упреждения противника считаю нецелесообразным». Замысел обороны и состав Воронежского фронта к началу Курской битвы // Военно-исторический журнал, № 4, 2024. https://history.milportal.ru/zamysel-oborony-i-sostav-voronezhskogo-fronta-k-nachalu-kurskoj-bitvy

lxxvii. Жуков Г.К. Указ. соч. С. 558.

lxxviii. Там же. С. 552.

lxxix. Гужва Д.Г., Покровский С.В. Указ. соч.

lxxx. Василевский А.М. Указ. соч. С. 311.

lxxxi. Стратегические решения и вооруженные силы. Том первый, часть 1–3. Под ред. Золотарева В.А. М.: «АРБИЗО», 1995. С. 303.

lxxxii. Сорокин А., Скороспелов П. От Сталинграда до Днепра. Как Красная Армия планировала стратегические кампании в 1943 году // Независимое военное обозрение 16.11.2023. https://nvo.ng.ru/history/2023-11-16/14_1262_history.html

lxxxiii. Штеменко С.М. Указ. соч. С. 201.

lxxxiv. Жуков Г.К. Указ. соч. С. 583.

lxxxv. же. С. 204.

lxxxvi. История военного искусства. Под ред. П.А. Жилина. М.: Воениздат, 1986. С. 210.

lxxxvii. Барятинский М. Указ. соч. С. 394.

lxxxviii. Великая Отечественная война. 1941–1945. Военно-исторические очерки. В четырех книгах. Кн.2. Перелом. Гл. ред. В.А. Золотарев, Г.Н. Севостьянов. М.: Наука, 1998. С. 255.

lxxxix. Гужва Д.Г., Покровский С.В. Указ. соч.

xc. Курская оборонительная операция // Военная энциклопедия. В восьми томах. Том 4. М.: Воениздат, 1999. С. 360–361.

xci. Мильбах В.С., Чернухин В.А. Указ. соч. С.38.

xcii. Жуков Г.К. Указ. соч. С. 566.

xciii. Жуков Г.К. Указ. соч. С.578.

xciv. Москаленко К.С. На Юго-Западном направлении. 1943–1945.: воспоминания командарма. В 2 кн. Кн. II. М.: Наука, 1973. С. 69–73.

xcv. Мильбах В.С., Чернухин В.А. Указ. соч. С. 39.

xcvi. Мильбах В.С., Чернухин В.А. Указ. соч. С. 37.

xcvii. История военного искусства. Под ред. П.А. Жилина. М.: Воениздат, 1986. С. 223–224.

xcviii. Курская оборонительная операция. // Военная энциклопедия. В восьми томах. Том 4. М.: Воениздат, 1999, С. 360.

xcix. Там же. С. 362.

c. Замулин В.Н. Курская битва. Коренной перелом в Великой Отечественной войне. М.: Вече, 2024. С. 284.

ci. Замулин В.Н. Засекреченная Курская битва. Секретные документы свидетельствуют. М.: Яуза, Эксмо, 2007. С. 10.

cii. Мильбах В.С., Чернухин В.А. Указ. соч. С.46.

ciii. Хазанов Д. Авиация в летних сражениях 1943 г. М.: Фонд «Русские Витязи», 2022. С. 72.

civ. Там же. С. 72–73.

cv. Там же. С. 118–119.

cvi. Замулин В.Н. Засекреченная Курская битва. Секретные документы свидетельствуют. М.: Яуза, ЭКСМО, 2007. С. 243.

cvii. П.А. Ротмистров в послевоенное время утверждал, что именно контрудар его армии и приданных ей корпусов сыграл решающую роль в те дни кульминации битвы на Курской дуге. При этом он подчеркивал, что у него было много легких танков, а Т-34 к этому времени значительно уступал «Тиграм», «Пантерам» и модернизированному Т-IV.

cviii. В.Н. Замулин на основе использования архивных материалов значительно выше оценивает действия в этих боях и сражениях действия 1-й танковой армии под командованием генерал-лейтенанта бронетанковых войск М.Е. Катукова. — См.: Замулин В.Н. Засекреченная Курская битва. Неизвестные документы свидетельствуют. М.: «Яуза», «ЭКСМО», 2007. С. 69.

cix. Курская оборонительная операция. // Военная энциклопедия. В восьми томах. Том 4. М.: Воениздат, 1999. С. 361.

cx. Курская битва. Сайт 80 Победа! https://may9.ru

cxi. См. Замулин В.Н. Потери советских войск в сражении на прохоровском направлении 10–16 июля 1943 года // Военно-исторический журнал. 2017. № 3. С. 15–22. https://history.milportal.ru/poteri-sovetskix-vojsk-v-srazhenii-na-proxorovskom-napravlenii-10-16-iyulya-1943-goda/

cxii. Э. фон Манштейн пытался объяснить отказ Гитлера от продолжения немецкого наступления на Курской дуге десантной операцией англо-американских войск в Сицилии, где западные союзники СССР высадились 10 июля (при этом итальянские войска практически не оказывали им сопротивления). — См.: Манштейн Э. Указ. соч. С. 533–535. Думается, что это замечание Манштейн делал не без желания подыграть настроениям в США и Великобритании, где в момент написания его мемуаров уже предпринимались попытки принизить значение выдающихся побед Красной Армии.

cxiii. Курская битва. Хроника. Факты. Люди. Книга первая. М.: «ОЛМА-ПРЕСС», 2003. С. 10. См. также: Андроников И.Г. Предисловие — в кн. Лопуховский Л. Прохоровка. Без грифа секретности. М.: Эксмо, Яуза. 2006. С. 14.

cxiv. В.Н. Замулин отмечает, что план действий Воронежского фронта под командованием Н.Ф. Ватутина «был нацелен на то, чтобы с первых дней наступления противника, опираясь в первую очередь на сложный рельеф местности и скоординированные действия всех армий левого крыла фронта, во-первых, распылить силы его ударных группировок, во-вторых, нивелировать их качественное превосходство над нашими войсками в бронетехнике». Далее Замулин пишет, что «хотя его план, в силу допущенной Ставкой ВГК ошибки в определении главного удара германских войск на Курск, в полном объеме не будет реализован», дальновидность и расчет Ватутина «сыграют колоссальную роль в успешном отражении наступления ГА «Юг». — Замулин В.Н. Курская битва. Коренной перелом в Великой Отечественной войне. М.: Вече, 2024. С. 191.

cxv. Россия и СССР в войнах ХХ века. Книга потерь / Кривошеев Г.Ф., Андронников В.М. Буриков П.Д. и др. М.: Вече, 2010. С. 300–301.

cxvi. Курская битва 1943 // Военная энциклопедия. В восьми томах. Том 4. М.: Воениздат, 1999. С. 359.

cxvii. Там же.

https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/kurskaya-bitva-1943-g-kak-vydayushchiysya-obrazets-strategicheskogo-i-operativnogo-planirovaniya-i-p/